Рыгору Бородулину не нужны улицы его имени

«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен!» – говорят на Востоке. В этом смысле нам, конечно, не позавидуешь. Но, с другой стороны, именно нам посчастливилось быть современниками Василя Быкова, Алеся Адамовича, Владимира Короткевича, Рыгора Бородулина. И хотя бы по этой причине те, кто придут на смену, еще позавидуют нам. Позавидуют, что мы видели живым Быкова и что именно мы потом провожали его в последний путь. Или как теперь – что опять же мы 24 февраля 2005 года поздравляли с 70-летием народного поэта Беларуси Рыгора Бородулина. Потому что хоть мы и жили в эпоху перемен, но это была эпоха великих белорусов. И пусть этого не хотели понимать те, кто стремился править нами, но мы-то знали цену тем, чьими читателями мы были...

– Рыгор Иванович, вопрос, конечно, риторический, тем не менее: постановления о государственном праздновании Вашего 70-летия Вы, надо полагать, не ждете?

– Какое там! И не хочу!.. Знаете, у нас есть один поэт, который, узнав, что Дмитро Павлычко дали Героя Украины, первым делом посетовал: «Ну вот, а мне не дали!» Значит, человек спит и думает, чтоб ему дали Героя Беларуси да еще при жизни улицу его именем назвали!.. Нет, я не хочу ни званий, ни улиц своего имени.

– Но в молодости-то мечтали о славе?

– Конечно. Все-таки каждым, кто пишет, движет желание, чтобы его прочитали и выделили. Одним этого хочется потому, что они – дети известных литераторов, художников, просто привыкли ко вниманию к их персонам, им хочется популярности уже по инерции. Однако, как известно, второй экземпляр обычно выходит под копирку, исключения редко бывают. Другие же хотят известности просто потому, что приходят в этот мир из бедности и забитости. Они ничего еще не видели в жизни, и чтобы хоть чего-то добиться, немало усилий должны приложить. Поэтому, если говорить про нынешнюю ситуацию в литературе, это не вина писателей, что они оказались никому не нужны. Это вина государственной системы, десятилетиями выращивавшей писателей в парниковых условиях. И вот эти советские белорусские писатели сегодня уже как балласт для государства.

– Вы никогда не подсчитывали, сколько всего написано Вами?

– Ай, вы знаете... Тот же наш поэт подсчитал, что по количеству томов может Ленина догнать!.. Нет, я никогда не считал. Скажу лишь, что написано много, в последнее время даже чересчур. Да и переводов сделано немало. Помните это четверостишие:

Возьму любую ерунду
И в тот же миг переведу.
А если неприятно,
Переведу обратно.
Со мной тоже такое случалось.

– В прежние времена власть если не прислушивалась, то хоть делала вид, что прислушивается ко мнению писателей. Приходилось ли Вам встречаться с высшим руководством Беларуси?

– Только если издали. Я лишь с Кузьминым был знаком, секретарем ЦК по идеологии, кстати, нормальным человеком, светлая ему память, он же и Василя Быкова защищал, и Володю Короткевича. Поэтому не могу сказать, что, мол, в партии все были подонки. Тот же Машеров – тоже неоднозначная личность. Да, он был человеком системы, но именно он поставил Буравкина руководить Белорусским телевидением, которое как раз при Генадзе стало белорусским... Впрочем, я никогда не находился в поле зрения наших руководителей. Если и бывал на какой встрече с ними, то там других хватало, кто старался первым добежать, и мне там места уже не было. (Смеется.)

– Но со Станиславом Шушкевичем в бытность его председателем Верховного Совета наверняка знакомы были?

– Да, хотя я лучше знал его отца, дружил с ним. Отец Станислава Станиславовича был замечательным детским писателем, тонкой и ранимой душой. И сын его вырос таким же – очень лиричным, доверчивым, искренним и беззащитным для политика. Кстати, что интересно, я теперь замечаю в Станиславе Станиславовиче те же интонации и движения, что были у отца, даже голос похож! Шушкевич мне очень симпатичен – и как ученый, и как личность, и как белорус. К тому же он – интеллигент. А политика и интеллигентность – это, если грубо говорить, как панель и невинность.

– Естественно, нельзя быть постоянно счастливым. Но в какие моменты Вы бываете счастливы?

– Когда работаю. Вот и Василь Быков, когда жил уже за границей, однажды сказал: «Адзіны паратунак – гэта праца». Когда работаю, обо всем забываю. Вообще, не люблю этого слова – вдохновение, оно немного уже опошлено критикой и частым употреблением, но могу сказать, что вдохновение будто бы есть. Я бы назвал его счастливым состоянием души. И хоть нескромно так говорить, но мне кажется, что я еще многое мог бы сделать. Когда работаю, то забываюсь и верю, что я кому-то еще нужен, и то, что делаю, тоже еще кому-то будет необходимо... Хотя в первую очередь это надо, конечно, мне самому.

– А что бы Вы хотели еще сделать?

– Конечно, хотел бы написать еще стихи, поскольку всю жизнь думалось, что то, что напишу сейчас, будет самое лучшее. Помните, как один советский поэт сказал: «Написал сегодня последнее стихотворение о любви – закрыл тему». (Смеется.) Вот у меня никогда не было ощущения, что я все уже написал. Постоянно казалось: лучшее – оно впереди... Кроме того, хотел бы подготовить «Вушацкі словазбор», ну и привести в порядок кое-какие свои воспоминания и записи. Я вот недавно нашел один свой блокнот, который вел во время поездки в Германию. Мне интересно было сейчас перечитать его, поскольку многое уже забылось. Эти-то записи и хочу собрать воедино просто для того, чтобы они были под одной крышей. А зачем?.. Ну, пусть будут...

Оставить комментарий