ДВА ГОДА БЕЗ ПЕСНЯРА

Если в армии Владимир Мулявин был рядовым, то в истории белорусской культуры он таковым, отнюдь, не был.
По странному совпадению разрыв между датами рождения и смерти Владимира Мулявина оказался мизерным: 12 января пришел, 26 января ушел...

Вчера исполнилось ровно два года, как не стало легендарного “песняра”. Вспомнить о нем мы попросили двоих музыкантов – один, Владислав Мисевич, ныне выступает в составе “Белорусских песняров”, единственный из ныне живущих в СНГ музыкантов, кто работал с Мулявиным изначально и дольше всех – с 1964 года и вплоть до 1998-го, с одним перерывом. Второй – Сергей Медведев, теперь гитарист и вокалист “Песняров” п/у Леонида Борткевича, успел проработать с Владимиром Георгиевичем пять лет. Таким образом, если один начинал работать с Мулявиным, второй заканчивал...

ВЛАДИСЛАВ МИСЕВИЧ: “ВОЛОДЮ И УЧИТЬ-ТО НЕ НАДО БЫЛО!”

– С Володей мы познакомились в минском Доме офицеров. Я в то время служил в оркестре штаба Белорусского военного округа, а Володя – в военном ансамбле песни и танца. Я – кларнетист, он – гитарист и аранжировщик, к тому же выступал в составе квартета. То есть к вокалу имел гораздо больше отношения, чем я, дважды в год вместе со всеми оравший на площади песню “Когда поют солдаты, спокойно дети спят”. Это когда уже заканчивался военный парад, тогда сводный оркестр – основу его составлял штабной оркестр – выходил на площадь и, замыкая проходящие войска, пел эту песню. Вот и все наши вокальные навыки. Хотя понятно, что еще в музыкальной школе нам преподавали сольфеджио...

И я, и Володя были рядовыми. Он был старше меня на четыре года, но его поздно призвали. И демобилизовывались мы в один год.

В то время в армии служили три года. Правда, перед этим я еще пять лет воспитанником был. Это как бы сын полка: оркестр берет тебя на содержание, и ты учишься в вечерней школе. Потом еще было музыкальное училище, а когда подошел призывной возраст, меня перевели на срочную службу. В итоге я прослужил восемь лет. Но Володя тоже был юнгой – это то же самое, что и воспитанник, только он был юнгой в Балтийском военном ансамбле – вместе с Вуячичем. Потом уже работал в филармонии, откуда его и призвали.

А как познакомились? Дело в том, что он служил в одной роте вместе с моим будущим другом – пианистом Игорем Жуховцевым. И вот когда Игоря перевели к нам в оркестр штаба (эта рота была эдаким резервом для ансамбля танца – оттуда постоянно забирали музыкантов), я сначала познакомился с ним, а потом уже и с Володей...

Уже накануне демобилизации мы условились, что он постарается помочь мне устроиться в филармонию. Я ведь в последние месяцы службы работал в ресторане “Улыбка” – там, где винно-водочный завод “Кристалл”. Теперь там столовая. А тогда днем была столовая, а вечером – ресторан на втором этаже, где меня и “подпитывали”. Уже в скором времени после демобилизации Мулявина пригласил к себе в ансамбль “Орбита-67” Измаил Капланов. Володя стал у него ведущим гитаристом. Хотя остальные ребята тоже были хорошими музыкантами, но их имена публике сегодня ничего не говорят. Я и мечтать не мог попасть в такой ансамбль! Это было для меня честью. Им же как раз нужен был саксофонист... И вот первое отделение пела Нелли Богуславская, во втором мы играли инструментальные вещи, певица у нас еще была. Уже тогда мы подражали “Битлз” – “ковырялись” в этом направлении, что-то пробовали. А как “распробовали”, так, естественно, конфликт произошел, и мы ушли в другой коллектив – в “Ревю”. Там мы, всем аккомпанируя, репертуар уже расширили. Нашим же вокальным учителем был заслуженный артист Эдуард Мицуль. Правда, Мулявин был наиболее подготовленным из нас. Его и учить-то не надо было! Данные у него были великолепные: драматический тенор, баритональный немножко. Да это и по пластинкам слышно... Вообще, с Эдиком Мицулем, царствие ему небесное, нам очень повезло. Мы ведь сначала мычали, это потом уже начали петь. Хотя поскольку я – духовик, мне поставить дыхание было легче. А тот же Шурик Демешко раньше в оригинальном жанре работал, тем не менее тоже распелся.

Поначалу наш ансамбль назывался “Лявониха”. Но когда однажды выступали на записи какой-то программы на Шаболовке, чтобы отличиться от всего многообразия артистов, написали на барабанах “Лявоны”. Так на телеэкране и прошло. А когда нас признали вокально-инструментальным ансамблем, название у нас уже было. “Лявонами” мы дожили до 1970 года. Исполняли такие песни, как “Чаму ж мне не пець?”, “Ой, рана на Iвана”, “Ты мне вясной прыснiлася”, “Темная ночь”, “Хатынь”... К слову сказать, когда уже стали лауреатами Всесоюзного конкурса эстрады, Блантер, услышав нашу пластинку, на которой мы “Темную ночь” записали, просил передать через общих знакомых, что доверяет нам исполнять все свои песни – пусть, мол, переделывают, как хотят!

Правда, на родине отношение к нам было негативное – профессиональные ансамбли в то время не поощрялись нигде. Но мы ведь были национальным ансамблем, исполнявшим национальные песни. Тем не менее, к нам были претензии со стороны больших минских музыкантов, ныне покойных. Когда же вместе с Левой Лещенко заняли на конкурсе артистов эстрады в Москве второе место, это был, конечно, шок для всех, и в первую очередь для нас. В результате, когда вернулись, Минску не оставалось ничего иного, как тоже признать нас. Тогда-то мы и стали выступать с сольными концертами. Однако нам нужны были вокалисты. Мы начали их искать. Так стал петь в “Песнярах” Леонид Борткевич. Через год взяли Олега Кашепарова. В то время и появились многие наши популярные песни: “Александрына”, “Спадчына”... Эта история продолжалась вплоть до 80-х годов. Когда же Борткевич и Тышко ушли, наступил спад. Но пришли такие музыканты, как Игорь Поливода, Володя Ткаченко, Боря Берштейн. В этом составе, оказавшемся сильнее прежнег, мы продолжали расти творчески еще лет семь. Однако в середине 80-х возник новый кризис, затянувшийся уже до раскола и собственно возникновения “Белорусских песняров”... Такая вот краткая история.

СЕРГЕЙ МЕДВЕДЕВ: “У ГЕОРГИЕВИЧА БЫЛА ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА...”

– Все началось с совместных с Павлом Зайцем и группой “Лявоны” записей на “песняровской” студии. Потом уже возник вопрос и о работе в “Песнярах”. Был март 1998 года. Правда, Владимир Георгиевич, имея в виду “Лявонов”, говорил: “Работа у меня – это одно, но не забывайте и о своем творчестве”. Никакого напряжения в отношениях не было изначально. Никогда не было и ощущения, что я, как говорится, не в своей тарелке. Помню такой случай. Мы как раз улетали на Камчатку, а буквально перед отлетом у нас был концерт – мы должны были исполнить одну-две песни и сразу ехать в аэропорт. Однако я, перепутав время, приехал, когда ребята уже стояли на сцене. Мне стало очень стыдно. Поэтому когда ко мне подошел Мулявин, я был готов ко всему – думал, сейчас он, как руководитель, начнет меня отчитывать, но Георгиевич, отведя меня в сторонку, лишь улыбнулся: “Накажи себя сам”. То есть поступил он очень мудро.

Именно у него я научился тому, что в любой ситуации, прежде чем что-то сделать, следует все хорошенько обдумать. Еще понял, что терпение и даже смирение – это качества хорошие. Хотя, разумеется, сам Мулявин об этом никогда не говорил – я пришел к таким выводам из опыта общения с ним, из личных наблюдений. Хотя не скажу, что мы общались слишком часто. Но, бывало, что я и в гости к нему на чай приезжал, или, если у него ломалась машина, и он просил приехать, – какие вопросы?! Причем порой возникало ощущение, что вовсе необязательно было о чем-то говорить – само присутствие Георгиевича влияло на тебя как некий катализатор. А если уж мы ехали куда-то на поезде, это была просто гора смеха – чего-чего, а чувства юмора Георгиевичу было не занимать! В “Песнярах” до сих пор рассказывают историю, как еще в советские времена кто-то из музыкантов заметил, что надо бы разучить какую-то партию голосов, на что Мулявин ответил: “Партия у нас одна. И не нам ее учить…”

В последнее время он очень хотел решить вопрос с “песняровской” студией – это была его заветная мечта. Ведь у нас фактически не было возможности ни нормально работать, ни толком записываться. Еще помню, показывал заготовки новых песен, говорил о предстоящих концертах. Дачу свою хотел привести в порядок. Собственно, туда он в последний раз и ехал… Он хотел жить там летом, чтобы быть подальше от городской суеты. И поэтому часто повторял: “Там такая рыбалочка! Там такие тихие вечера…”. Он очень любил баню и вообще купаться – в речках, озерах. Однажды мы были где-то на границе Беларуси, и если обычно Пашка Заяц первый говорил: “Давайте остановимся покупаться”, то тут уже Георгиевич инициативу проявил. И хотя течение в реке оказалось просто сумасшедшее – как ни старайся плыть, тебя все равно снесет! – однако Георгиевич плавал и нырял ну просто как молодой!

Я никогда не ощущал разницы в возрасте. Помню, готовился вечер Игоря Михайловича Лученка. К нам с Пашкой пришел Георгиевич: “Ребята, у нас есть десять дней. Надо сделать семь работ. Справитесь?” Мы говорим: “Попробуем”. Сидели днями и ночами, и ежедневно приезжал Георгиевич. Мы тогда еще отписывали лученковскую “Спадчыну” и подготовили один из вариантов аранжировки. И хотя я вовсе не думал записывать здесь гитарное соло, Георгиевич вдруг говорит: “Давайте отпишем. Играй”. А я сижу и не знаю, что же мне играть. Один раз сыграл, второй, как неожиданно решение пришло само собой. И вот когда сыграл очередной дубль, Георгиевич говорит: “Достаточно, Серега. Нормально”. И когда я потом послушал в записи – действительно, получилось что-то интересное, хотя я бы сам внимания на это не обратил. Да вообще бы не писал гитару! Это, наверное, говорил профессиональный опыт – Георгиевич мог указать сразу в центр проблемы, и тогда уже решение приходило автоматически.

Хотя, конечно, бывали моменты, когда мы не могли согласиться с Мулявиным. Все-таки объективно мы были разные не только по возрасту, но и по каким-то стилистическим приверженностям. Думаю, что Георгиевич какие-то направления в музыке или не любил, или просто не воспринимал. Однако, с другой стороны, ко всем современным веяниям в музыке всегда прислушивался и более того – разбирался в них. Но если я в чем-то не соглашался с ним, то не боялся сказать об этом. Он, кстати, всегда чувствовал, если с ним были неоткровенны, хотя и не показывал виду. Впрочем, могу смело сказать, что лично я с Георгиевичем был честен всегда. Все эти пять лет…

1
Оставить комментарий

новее старее большинство голосов
Елена

АНАТОЛИЙ Кашепаров