ПРОСТОЙ-НЕПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ

Замечательный петербургский актер Олег Басилашвили, минувшей осенью отметивший свое 70-летие, в кино появляется нечасто – мало интересных предложений. Аналогично и на интервью соглашается редко. Но исключения бывают из любых правил.

Сейчас, например, Олег Валерьянович снимается в экранизации “Мастера и Маргариты” у Владимира Бортко. И на разговор с нашим корреспондентом Басилашвили тоже согласился.

«НЕЛЬЗЯ ВСЕ ВРЕМЯ ЖИТЬ ВОСПОМИНАНИЯМИ»

- Олег Валерьянович, слышал, что перед Вами стоит дилемма: не вернуться ли в Москву?
- Нет, не стоит. Где я там буду работать? Кому я нужен в Москве? Да и мне не надо, ведь ярких театральных индивидуальностей в Москве, кроме Петра Фоменко…

- Но вас же Табаков зовет во МХАТ!
- Видите ли, Табаков – не режиссер, Табаков – художественный руководитель. Кстати, во МХАТе сейчас очень сильная мужская труппа, и соперничать с кем-то я не собираюсь. Отстаивать свое место под солнцем – тоже. А просто болтаться по театру и получать зарплату, пусть даже гораздо более высокую, чем в БДТ... Для чего?

- Еще слышал, что Вы выкупили комнатку в той самой коммунальной квартире в Москве, в которой раньше жила Ваша семья.
- Это не коммуналка была, а квартира, принадлежащая моему деду. Она стала коммуналкой после 1917 года, когда нам оставили три комнаты, остальные же отошли ко вновь вселенным людям. И там мы все вместе жили вплоть до 1981 года.

- Вы, очевидно, неслучайно именно эту комнатку купили?
- Конечно. Мне она была очень дорога. Тем более, что после смерти отца и матери там поселились две очень милые старушки, правда, одна потом скончалась, а с другой я сдружился. Она меня считала почти сыном. Я приезжал к ней – она сильно болела долгое время, - было такое ощущение, что жизнь с отцом и с матерью продолжается, что я продолжаю жить в этом доме. Ну, а когда умерла и эта старушка, туда вселились совершенно чужие люди, начавшие сдавать эти комнаты посторонним людям. Там даже какие-то проститутки жили. И так постепенно-постепенно квартира стала безобразно-коммунальной… Теперь там живут моя дочка с мужем. Хотя я предлагал эту комнату сдать, и чтобы дочка переехала в отдельную квартиру. Наверное, уже пора кончать с этой комнатой...

- Читал также, что у Вашего отца, директора Московского политехника связи, под кроватью всю жизнь простоял чемоданчик с вещами на случай ареста. Но Вы-то сами не ощущали страха в доме?
- Нет. Но и у отца не было никакого страха. Дело в том, что эти чемоданчики стояли буквально у всех. Каждый знал, что в четыре-пять утра может раздаться стук в дверь.

- Кого-то из Ваших родных или знакомых забирали?
- Да. Правда, отца и мать, слава Богу, не забирали. Мама, кстати говоря, одно время работала в славном Пединституте, выпустившем целую когорту блестящих ученых, а затем – уже в Пушкинском доме Академии наук. Так вот многие мамины друзья были арестованы. Одна же из ее подруг даже сошла с ума. Каплан была ее фамилия. Жила в Лаврушинском переулке – там, где находится Третьяковская галерея. Однажды она говорит: «За мной следят». – «Как? Кто? Почему вы так решили?» – «Ко мне подходит человек и спрашивает, где Третьяковская галерея». – «Ну и что?» – «Ну как?! Он же знает, что Третьяковка здесь находится!» – «Может быть, он иногородний, а ему сказали: Третьяковка в Лаврушинском переулке. Вот он и спрашивает: где она тут?»… Кончилось все тем, что она лежала в психиатрический лечебнице, к ней приходил ее сын, и она говорила ему: «Не надо, не надо…» Она считала, что сын – агент, желающий ее расколоть. В таком тогда жили страхе. Это была естественная среда существования. Но никто не трясся, не боялся – просто все знали, что это может быть. Молния же может ударить? Может. Кирпич может на голову упасть? Может. А дождь пойти? Так и арест может быть.

ИДИОТСКАЯ ОПЛЕУХА “ИДИОТУ”

- А можете ли вспомнить критический отклик, особо задевший Вас как актера?
- Вот меня очень задел отклик не обо мне… Мы не так уж недавно сделали картину “Идиот”. Мне очень понравилась эта работа, хотя все и говорят: фильм снимался в тяжелых условиях. Да никакие не тяжелые! Просто поскольку денег было отпущено немного, а в сроки уложиться надо было, поэтому работали не по восемь часов, а по двадцать. А то, как работал режиссер Бортко, - это вообще было подвижничество, потому что он не шел ни на какие компромиссы во время съемок. Каждый эпизод он снимал по пять, по семь дублей, чтобы затем выбрать наиболее интересный. То есть снималось настоящее кино с замечательными артистами: Женя Миронов, Володя Машков, Оля Будина, ряд других артистов… Я обратил внимание на то, насколько талантливы Машков и Миронов. Как они работали, с какой отдачей, как четко и точно они играли! Я был просто поражен этим обстоятельством! Это уже новая генерация артистов, которую надо только приветствовать. И вот в одной газете появляется совершенно уничижительная, разгромная статья, написанная свысока, эдаким барским тоном – будто нынешние артисты разучились общаться, что они лупят глаза. Что за чепуху пишет человек?! “Лупит глаза”! Как можно так писать про Миронова?! Это нехорошо и очень постыдно для критика.

- А Вы сами с удовольствием снимались у Бортко?
- Да, мне было интересно. Хотя отношение к Достоевскому у меня очень сложное. Я считаю, что это великий философ, но не великий литератор. Он, излагая свою философскую систему, для более быстрого и доступного понимания пытается облечь ее в некие художественные образы. И это ему очень мешает. Но размышляет Достоевский о жизни, смерти, о будущем, о Боге – о многом на примерах, которые сам и придумывает. В этом есть некая заданность и искусственность. И мне как раз нравится, что фильм этой заданности избежал – тут были показаны живые люди.

“НЕ НАПРАСНО, НО...”

- Вы как-то сказали, что полагаете, будто бездарно прожили жизнь. Но мне представляется, что все-таки не напрасно все было, ведь Вас любили и любят миллионы зрителей...
- Конечно, не напрасно. Но я никогда не думал, что доживу до того времени, когда не будет Георгия Александровича Товстоногова, и мы будем… ну, как вам сказать, пытаться сохранить что-то, что было хорошего в нашем театре, но при этом будем наблюдать, как видоизменяется театр, причем видоизменяется подчас не в лучшую сторону. Одновременно понимаешь, что и от тебя зависит, чтобы опять возникло это что-то прекрасное, однако, чтобы как-то помочь этому процессу, у тебя нет ни таланта, ни сил, ни возможностей, ни ума… Не знаю, может быть, процесс вырождения-перерождения театра и приведет в результате к чему-то более прекрасному, но наблюдать это сегодня очень больно.

- И позвольте задать, может, некорректный вопрос. Однажды, говоря о том, чего Вы боитесь, Вы сказали – смерти. Можно спросить: почему?
- Ну, смерть страшна. Как же это без меня все будет? Да и я буду где-то, непонятно.

- Это ощущение последних лет?
- Да нет, это всегда было…

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о