КЛАД КНЯЗЕЙ РАДЗИВИЛЛОВ

Глава 4. Версия генерал-майора
Продолжение. Начало в предыдущих номерах

Все, достойное внимания, в губернском Минске сосредоточено на Соборной площади, посреди которой стоит обветшавшая ратуша, а вокруг несколько красивых костелов и переосвященная униатская церковь. За пределами этой площади военные разрушения сократили город втрое, хотя и раньше он был невелик. По литовской традиции, минское дворянство проживает в родовых усадьбах, часто за сто верст от города, и посему предпочитает не тратиться на дворцы или каменные дома в городе, ограничиваясь содержанием небольшого двора на случай приезда на праздник, ярмарку или в суд. Крепкие постройки, огороженные каменными стенами, в Минске можно перечесть по пальцам. Все они, уцелевшие в огне сражения поляков с дивизией Ламберта, были уже приведены в удобство и плотно населены множеством чиновных учреждений, даже гимназия была помещена в бывший монастырь, соседствуя с губернским судом. Разглядывая эти архитектурные творения, я старался угадать, где полковник Кнорринг мог держать под охраной сорок подвод с драгоценностями. Не оставил же он их на открытом ратушном дворе, доступными любому ловкому вору. Единственным местом, соответствующим такому назначению, мог служить какой-либо из костелов, но скорее всего его уланы охраняли только наружный доступ.

Поселившись в дрянного содержания гостинице, поскольку она была в губернской столице единственной, я отправился к губернатору Добринскому, коего не застал, зато познакомился с губернским секретарем. Имя его - Людвик Каменский - показалось мне знакомым, в памяти у меня всплыло, что подпись его я встречал на судебных документах. Я назвал причину моего появления в городе и уточнил, насколько верно мое предположение о службе его в суде зимою 1812 года. Оказалось, что именно господин Каменский принял жалобу от неудачливого хранителя Бургельского об изъятии сокровищ из Несвижского замка и подписывал перевод жалобы с польского на русский. По выражению глаз секретаря я понял, что он мало рад продолжению расследования, хотя дежурная судейская улыбка и тон его слов выражали доброжелательность. Посему я постановил провести в скором времени беседу и с этим господином о загадках реквизиции, случившейся в ноябре 1812 года.

Генерал-майор Тучков, как сообщил губернский секретарь, прибыл до моего приезда за неделю и проживал у неких своих свояков, что меня несколько удивило - какие могли быть свояки у самарского по происхождению помещика в литовском Минске? Я попросил уведомить генерала о моем присутствии в городе и желании с ним встретиться завтра в помещении гарнизонной комендатуры.

Комендатура занимала двухэтажный бывший бенедиктинский монастырь на спуске от площади к реке. Ровно в оговоренный час Тучков и появился. Генерал-майор был крепкого сложения, волевой, словно рубленый, подбородок контрастировал с мягким выражением глаз, которые светились умом. Держался он с благородной уверенностью, как человек, знающий себе цену. Комендант представил нас друг другу и покинул покой, о чем я его заранее попросил. Мы посидели молча, присматриваясь друг к другу. Затем я сказал:

- Мои служебные обязанности заставляют меня задавать вам вопросы, которые относятся к ноябрю-декабрю 1812 года, поскольку в связи с повелением государя мне поручено дорасследование обстоятельств имевшего тогда место происшествия. Беседа наша сегодня непротокольная, я хочу понять смысл дела…

- Я готов отвечать, - сказал Тучков. - Более того, я хочу этого. В том и беда, что никаких вопросов мне не задавалось. Три года тому я был оставлен в разоренном дотла Минске, жил в крайней скудости шесть месяцев, ожидая хоть каких-то следственных действий, но бумаги где-то ходили, а я не попадал в поле внимания. Я писал тогда военному министру Горчакову, но даже ответа не был удостоен…

- Ваше нынешнее обращение на имя Государя императора вызвано этими обстоятельствами?

- Не совсем. Сейчас по присоединении к России королевства Польского волею государя амнистированы все былые враги нашего отечества, которые с оружием в руках нам противостояли. Они прощены, им возвращено право деятельно служить державе, которую они в грозный час предали. Насколько мне известно, из корпусных командиров один лишь я отстранен от службы в армии, с коей связана была вся моя предыдущая жизнь. Обвинения мне не сформулированы. Те, кои были приняты к рассмотрению в 1813 году, несостоятельны. Ни один свидетель, мною названный, не был опрошен. Не приняты во внимание действия других лиц, непосредственных моих начальников или равных по правам и обязанностям сослуживцев.

- Например? - спросил я.

- В первую очередь, бывшего командующего Молдавской армией адмирала Чичагова. Никто не принял во внимание, что именно он принял под опеку обоз со всеми в Несвижском замке реквизированными ценностями… Вы, верно, знакомились с моим формуляром и знаете, что именно я был тем офицером, который в 1795 году при начале польского мятежа в Вильне единственный оказал сопротивление мятежникам. Многие деятели того мятежа или их вдохновители, потом великодушно прощенные, использовали ситуацию, чтобы опорочить меня в глазах государя. Прибавить к этому следует, что адмирал Чичагов, обязанный за меня заступиться, поскольку я действовал по его распоряжению, совершенно устранился, изобразив полное неведение…. Можно задать вам вопрос?

- Разумеется.
- Вы, конечно, были участником боевых действий?
Я согласно кивнул.
- А служили?..
- В 1-й армии, в четвертом корпусе, командовал егерским батальоном, а позже полком…

- Значит, вы отлично представляете, что я как дежурный генерал 3-й армии не мог без приказа или противу приказа стоять несколько дней в Несвиже, если совершался боевой марш в район Березины. Да и сам поиск сокровищ был инициирован не мною, а шефом Татарского уланского полка Кноррингом, в то время полковником, а затем срочно прибывший адмирал Чичагов потребовал для слуг Радзивилла допроса с пристрастием. И этот полячишка, назначенный сторожить тайну спрятанных ценностей, которого и пальцем не коснулись, оболгал меня, стараясь завуалировать никчемность своего поступка.

- Возможно, - согласился я. - Но в этой истории мне непонятны причины, которые побудили вас, по принятии под команду резервного корпуса, прийти в Несвиж вторично. Какая необходимость вновь привела вас в замок?

- Кратчайший маршрут на Минск, Молодечно, Вильно, - ответил Тучков, удивившись вопросу. - Другого пути просто нет. Положим, моя ошибка в том, что я зашел в Несвиж. Однако на пути следования мало мест, где можно становиться ночлегом, а время было декабрьское, не в голом же поле разбивать бивак… И то не было учтено, что я только принял корпус от генерал-лейтенанта Эртеля. В нем дисциплина не была привычкою ни офицеров, ни нижних чинов. В Мозырском повете, где до того корпус квартировал, было на него много нареканий со стороны населения. Вина Эртеля перешла на меня. Я вступил в должность 10 ноября, а приказ вывести корпус получил 18-го. Немного времени, чтобы прибыть из-под Борисова в Мозырь и снять с места раскинутый по квартирам корпус, не подготовленный командиром его к движению. Провианта и фуража совершенно не было, создано довольствие солдат за счет изъятия продуктов из помещичьих кладовых…

- Господин Тучков, вы, разумеется, осведомлены, что Аудиторский департамент констатирует результаты расспросов и оценки ситуации на соответствие артикулам Устава. Как, вы считаете, могут выглядеть расследования, которые проводил полевой аудиториат Действующей армии в ту драматическую зиму и теперь назначен провести я?

- Полевой аудиториат никак не проводил. Но если бы проводил, то члены его должны были бы признать, что основным виновником является тот, кто принял решение о реквизиции. У меня такой компетенции не имелось… К тому же князь Радзивилл был не просто враг, как французы, он был предатель присяги на верность императору, воевал противу нас в корпусе Мюрата, убивал российских воинов, превзошел в преступлениях своих многих французов, и имущество его не охранялось теми законами, как имущество и права верноподданных нашего государя…

- Скажите, - спросил я, - вы ведь входили в состав комиссии и подписывали опись изымаемых в замке сокровищ?
- Да. Комиссию составляли офицеры штаба, Ламберт, Кнорринг, я, Резвый.
- И что вам показалось наиболее ценным среди изъятых предметов и ценностей?
- Все, - ответил Тучков. - Там все было ценное. В описи, переданной Чичагову, помечены поштучно все золотые и серебряные изделия, отдельные коллекции, раритеты… А сейчас, насколько мне известно, Чичагова в России нет… Неужели и описи нет? - поинтересовался он иронически. - Вы хоть знаете, где опись и где теперь драгоценности?
- Этого я пока не знаю, - сказал я. - А были ли среди драгоценностей скульптуры двенадцати апостолов? Серебряные или золотые? Величиною примерно с локоть...

- С давней службы моей в этом крае, - усмехнулся Тучков, - еще до мятежа, знал я по слухам, что в Несвиже есть 12 золотых скульптур апостолов. В армии нашей многие об этом знали. Кноррингу, например, рассказывал его отец, Богдан Федорович, генерал-поручик, который стоял в те годы с гарнизоном в замке. И я там был в 1796 году, но недолго. Вот тогда я впервые увидал несвижский замок во всей красе залов и тысячи картин. В тайной сокровищнице, нами открытой, скульптур не было, в описи, подписанной членами комиссии, они не значились. Думаю, нашел в себе мужество этот Бургельский не раскрыть тайну их хранения. Но разграбления сокровищ, мне приписанного, не было. Полагаю, что многие могли погреть там руки, списав затем преступления на нашу армию.

- Сергей Алексеевич, - спросил я, - с какою целью вы подали на имя государя прошение, я понимаю. Но каков смысл вашего прибытия в Минск?
- Я три года провел в Измаиле, при коем в годы турецкой войны поселил нечаевцев. Сейчас по завершении войны вернулся из французского плена мой младший брат Павел. Хочу его повидать. В Измаиле, а точнее в основанном мною городе, дабы иметь достойное занятие, занялся литературным творчеством и еду в Москву, где намерен опубликовать свои труды. Я, конечно, грешный человек, но у нас в роду еще никого не винили в грабеже или, что еще хуже, в воровстве… Хочу следствия - и наказания, если виновен, или признания невиноватым и возвращения к действительной службе…

- А можете ли вы объяснить, почему Кутузов, который вас лично знал и представлял к награждениям, по непроверенной жалобе отстранил вас от должности?..

- Вы удивляете меня своей неосведомленностью, господин обер-аудитор, - сказал Тучков и, действительно, лицо его выражало крайнее удивление, какое можно увидеть в театре, когда актер старается донести его до всех зрителей. - На мою беду именно я оказался тем человеком, старанием которого нынешний любимец императора Аракчеев был отцом его Павлом послан в отставку за ложный рапорт. Причем прямо с бала выдворен. Несколько лет его карьеры утекли в песок. Такое никто не забывает, тем более Аракчеев, мстительность коего может служить образцом.

Продолжение в следующем номере.

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о