СВЕТЛАНА АЛЕКСИЕВИЧ: «Расти можно только в любви»

Почти четыре года белорусская писательница Светлана Алексиевич живет за границей, изредка и ненадолго приезжая домой. Именно в этот «заграничный» период времени я познакомилась со Светланой Александровной, и каждая встреча начинается с «интервью наоборот».

Сперва она расспрашивает у меня, что происходит дома. Я делюсь всякими «приземленными» новостями – о зарплатах, ценах. Люблю рассказывать об интересных людях, с которыми встретилась. Моя самая непонятная и нелюбимая тема – политика. А ведь у нас традиция: писатель - больше, чем писатель, и поэтому у него надо обязательно спрашивать «о текущем моменте». Мне бы очень хотелось избежать этой традиции и поговорить исключительно о книгах Светланы Александровны, ее опыте жизни за границей. Но, увы, не удалось… Политика, как навязчивая и непрошеная гостья, так или иначе, напоминала о себе.

- Первое, о чем хотелось бы спросить: как Вам пишется там, вдали? Все-таки расстояние…
- Мне нравится этот вопрос. Потому что дома давно у меня никто не спрашивает о литературе, а все время о политике. Я устала уже просматривать многие наши газеты и журналы, устала встречаться с самыми разными людьми – и что? Как и десять, и семь лет назад – говорим только о власти. Но чем живет отдельный человек, как спасает свой ум и душу – об этом никто не говорит. Как всегда мы - заложники времени. Заложники борьбы. Жалко человеческую жизнь…

- Мне кажется, что всех писателей, художников, журналистов втягивают (или они сами втягиваются) в политику. Сколько раз доводилось слышать и видеть, как оценка профессионализма людей из этих групп происходила с оглядкой на их политические убеждения. А кем Вы себя больше ощущаете: политиком или писателем?
- Конечно, я – писатель, прежде всего, а потом политик. Странно, но такой вопрос никогда не зададут врачу. Мы хотим, чтобы он нас лечил, а не писал статьи, например, о модной нынче славянской идее. Я сама, не дожидаясь Вашего вопроса, (уже традиционного для меня), скажу, почему я уехала. Нет, не потому, что боялась – писателям сегодня незачем преувеличивать свою роль в обществе, свое влияние на него – энергия влияния уже в другом месте, там, где деньги, власть. Я уехала, потому что я становилась больше политиком, чем писателем. Мой внутренний инструмент испортился, я чувствовала, что глохну, слепну. Краски мира, непредвиденность и темнота человеческой природы исчезает – остается только идея. Конечно, мучило бессилие и стыд, от того, что происходит вокруг, но главное-то происходит внутри каждого из нас. Два года я жила в Италии, и вот уже два года – во Франции. Скоро вернусь домой. Нечестно было бы сказать, что я не могу здесь жить. Почему другие могут, а я - нет?

- И все-таки, как там писалось эти четыре года?
- Во Франции снимается художественный фильм по «Чернобыльской молитве». В Италии, Англии, Франции, Германии, Швеции ставятся спектакли по этой книге. Во многих европейских странах началось переиздание моих первых военных книг – «У войны не женское лицо» и «Последние свидетели. Соло для детского голоса». Это заставило меня вернуться к этим книгам, дописать их - еще живы свидетели, но надо торопиться, они уходят. Я восстановила то, что выбросила цензура, то, что вычеркнула сама – будучи тоже человеком своего времени. Включила свой дневник, который вела все эти годы. В моих книгах никак нельзя поставить точку: поставишь, а она превращается в многоточие…

Казалось бы, война позади - Больше полувека прошло. Но куда мы пошли в новом столетии? Опять назад… Мир все больше втягивается в третью мировую войну, западные интеллектуалы все чаще пишут, что она уже идет. У нее другие формы, другое оружие, она везде и всюду: в Берлине я вижу дежурящих в метро полицейских, они же – в парижском и в московском. Сегодня от страха нигде не спрятаться. Я недавно была в Америке, и там – полные залы людей, которые хотят послушать писателей. Сами американские устроители удивились – такого раньше не было. Это уже другая Америка, которая тоже узнала страх, сомнения.

Наверное, поэтому и нужны такие книги, какие я пишу. Это знание. Знание о том, как жить в страхе (а мы всегда так живем), на что в себе опереться, чтобы остаться человеком. Это все наши, как говорят в мире, русские вопросы. Но сегодня они уже мировые вопросы...

- Наверное, чтобы понять, что происходит у нас, надо включить себя в мировой контекст. Меняется человек, его внутренний мир. Появляется новая философия смерти. Человек (женщина!) убивает себя, убивает детей…
- Не знаю… Честное слово, не знаю, как написать о том, что мы видели недавно по телевизору из Беслана… Что может сегодня литература после такого телевизора? Когда вокруг столько ненависти и крови, она может только одно – говорить о любви. Я все больше думаю, что с другим человеком надо говорить тихим голосом. Как с другом… А не вопить. Не кричать. Не унижать. Когда я слышу «быдло», «совок» - мне стыдно. Мне стыдно по разным причинам, а больше потому, что убедилась: с сантехником, соседкой в поезде, с «челноком» на рынке мне куда интереснее рассуждать о нашей жизни, чем с интеллектуалами. Они живут жизнью, имеют первичный опыт, свежий опыт, а мы живем идеями. Питаемся словами друг друга. А жизнь застывает…

- А на Западе интересна наша жизнь? Интересно им то, что происходит на постсоветском пространстве?
- Безусловно. Весь мир переходит в новую эпоху. Почему так долго устояла советская империя? По другую сторону «железного занавеса» многие интеллектуалы разделяли и поддерживали утопические идеи. Они и по сей день по ним скорбят. Для них это был великий эксперимент, а для нас, для нашей истории – великая кровь. Как бы ни была унижена сегодня Россия, унижены все мы, - все равно на нас смотрят, что происходит на этом огромном пространстве, в какую сторону движется сознание? Как меняется человек? Тем более сейчас, когда мир стал однополярен – в центре одна Америка. Она хочет бороться со всем миром, который не похож на нее, несовершенен, живет в другом времени – но это ей не под силу. Да и никому не под силу изменять насильно историю. Нельзя же к истории относиться как к технике. Вспомним размышления Кутузова в «Войне и мире» перед сражением. Да, он знает: завтра что-то будет зависеть от него и его солдат, но решится все где-то не здесь… Во всяком случае, человек не должен быть в себе слишком уверен…
Нынче миру пригодился наш опыт – наши слезы и страдания. Наши ошибки…

- А что сейчас на Вашем письменном столе? Книга о любви?
- И она тоже. Уже двадцать лет я ее пишу. Я долго пишу свои книги. Долго думаю, отслеживаю, слушаю и подслушиваю время, разглядываю и подглядываю за людьми. За собой. Везде слушаю и ловлю – во время встреч и когда смотрю телевизор, читаю газеты, разглядываю картины, иду по улице, слушаю музыку. Леплю образ времени – какие мы были, и какие мы сегодня и сейчас.

Вот почему на моем столе сегодня и продолжение книги «Зачарованные смертью». Эта книга вышла давно, в 1991 году. Она о том, как рушилась, уходила в воды истории гигантская социалистическая Атлантида. Я выбрала из того поколения таких людей, как маршал Ахромеев, поэтесса Юлия Друнина, защитник Брестской крепости Зипатов… Эти люди не приняли новое время, его идеи – они ушли из жизни вместе со своим временем. Ушли добровольно. Уже тогда мы говорили, как была сильна власть идеи. Уже тогда нам казалось, что у нас на все вопросы есть ответы…

Сейчас я думаю написать вторую часть книги. И в первую тоже добавлю главу, о чем мы думали, о чем вспоминали и о чем мечтали в 1983-1993 годах. А во второй – о чем вспоминаем, думаем и мечтаем сейчас – в 1993- 2003 годах. И почему, какие мотивы ухода из жизни людей сейчас.

Хочу понять, что с нами происходит… Почему мы оказались совсем не в том месте, где думали быть 15-20 лет назад? Почему мы были идеалисты и романтики? Что помешало нам измениться, стать похожими на других? Какие идеи владеют нами сегодня? Почему, вообще, на кухнях уже не говорят об идеях, а только о долларе. Хорошо это или плохо?

Иду вслед за советским человеком… Иду по новым следам…
Мне уже не интересна чистая политика, все эти политические драчки, мне интересно, что с человеком творится. Хочу снова вернуться домой и слушать, смотреть… Жить вместе с теми, о ком пишу.

- Так что все-таки сегодня может писатель? Чего от него ждут?
- Ждут новых мыслей, честных ответов на то, что с нами. Что с ним, как человеком, вовлеченным в общий круговорот, происходит. Человеку всегда надо на что-то опереться. Одни находят ответы в религии – им легче. Другие ищут другой язык… Мир уже давно говорит на языке улицы, а не церкви. Теперь интеллектуалом быть сложнее, чем 20 лет назад. Нет черного и белого. Сплошная тайна вместо будущего. Мы уже не можем, как герои Чехова, верить в то, что будущее будет прекрасно. Они мечтали: вот через 100 лет… Какая красивая жизнь будет через 100 лет! А через 100 лет – Чернобыль… А после – Чечня и Беслан… И Ирак, и Афганистан…

Надо находить слова любви… Лет семь назад после какой-то акции протеста, завершившейся побоищем, я пришла навестить своих родственников в больницу. И там перед дверью реанимации увидела двух деревенских женщин, обе плакали. Одна – мать студента-оппозиционера, другая – мать милиционера. В тот же день я встретилась с писателем, который восторженно так сказал: «Ну, мы и дали ментам!» У меня же перед глазами были эти обезумевшие от горя женщины, которые растили своих сыновей не для баррикад, не для войны… Я вообще не понимаю, как интеллектуала, писателя может возбуждать человеческая кровь.

Мне не нравится та жизнь, которой мы живем. Мне не нравится как наш человек быстро вернулся назад, в страх… Но теперь я знаю, нам надо научиться ждать. Растить себя. Растить свою душу. Помогать другим. Никуда мы не перепрыгнем. Куда можно перепрыгнуть без народа? Только в никуда… А расти можно только в любви. Только со словами любви. Мы уже видим, всю жизнь видим, что вырастает из ненависти…

Оставить комментарий