В ТРАМВАЕ ВРЕМЕНИ

Путешествие по Минску тридцатых годов с писателем Яном Скрыганом

Пятого ноября 1934 года минская газета «Рабочий» вышла в предпраздничном оформлении. Печатался «Красный список предприятий, выполнивших Октябрьский план», сообщалось, что накануне «делегация знатных людей всебелорусского слета ударников леса и сплава была принята секретарем ЦК КП(б)Б тов. ГИКАЛО», рассказывалось об отгрузке пролетариям Ленинграда сверхплановых эшелонов с картофелем, капустой и свеклой…

Жанр высокой публицистики был представлен в этом номере лирико-патриотическим репортажем «Гордость» Яна Скрыгана. Чтобы перечислить новостройки социалистического Минска, писатель использовал простой прием: усадил приезжего человека в трамвай и вместе с ним глядел из окна на вереницу чудес.

О всяком литературном произведении следует судить исходя из законов жанра, в котором оно создано. В этом плане репортаж-зарисовка выглядит вполне достойно, и только добрую улыбку способны вызвать мечты автора о гудках днепровских пароходов на Свислочи. Жаль, что родная власть оценит писательскую искренность так: в 1936–1946 и 1949–1954 годах Иван Алексеевич Скрыган будет лишен свободы по политическим обвинениям.

В «Рабочем» репортаж вышел без иллюстраций. Мы взяли на себя труд подобрать к нему архивные фотографии. В остальном текст воспроизводится без правок и купюр.

ГОРДОСТЬ

На вокзальной площади в трамвай сел человек. Сразу было видно, что он новый для Минска человек. Он осмотрел вагон, что-то заметил про снимки челюскинцев и довольно усмехнулся. Потом начал смотреть на улицу. Каждый раз он все пристальнее всматривался в нее, поворачиваясь то в одно, то в другое окно.
— Церковь. Значит, мы едем по Захарьевской улице.
— По Советской, — поправил его сосед, флегматичный дедушка.
— И не церковь, а клуб, железнодорожный клуб, — разъяснила девочка, пробиваясь вперед.
— Клуб? — переспросил человек и сейчас же забыл о своем недоумении, ибо навстречу мчалась улица, открывая новые для незнакомца виды.
— А что это за здание? Как харьковский дом промышленности.
— Дом правительства, — гордо ответила девочка, стоя уже на площадке. Человек еще с большим интересом начал осматривать здание.

Поплыла широкая асфальтовая площадь Ленина. Вокруг ее подымались легкие, возносящиеся стены, с выступами, балконами, со множеством окон. На высоте его этажей выпукло вырисовывался герб республики. Среди площади высился бронзовый Ленин, говорящий с трибуны речь красноармейцам перед отправкой на белопольский фронт. У ног его стояли живые цветы. Поблескивал черный гранит постамента. Трамвай мчался. Плыл дом, поворачиваясь всеми своими боками. И когда открылись последние его стремительные взлеты, человек оглянулся на другую сторону улицы. Вскользь его глаз охватил контуры университетского городка, разграфленные площадки газонов и ряды молодых еще деревьев. Линии причудливых пересечений аллей оплетались, как паутина. В очертаниях тонких крон намечалась сень будущего парка.

По улице шли пешеходы. Перекликаясь сигналами, скрещивались и обгоняли друг друга машины, неслышно скользили по брусчатке. На перекрестках улиц трамвай протяжно звенел и, проскочив толпу, снова мчался ускоренным ходом. Человек присматривался к людям, к зданиям, цепляясь за каждую мелочь. Он терялся. Казалось, он боялся, чтобы ничего не пропустить.

— Я мало что узнаю, — заговорил он взволнованно. — Я не был здесь с четырнадцатого года, когда мобилизовали на империалистическую войну. Что же это снова такое, из одного почти стекла? Институт, вероятно?..

Я с любопытством глядел на человека. Мне подумалось: какая, вероятно, это волнующая вещь — вернуться на родину, увидеть ее совершенно новой и только по каким-нибудь остаткам узнавать ее.
— Красный костел. Это я помню. А в этом здании была гостиница «Бельгия».

Девочки уже не было, а сосед его не высказывал большой охоты удовлетворять чужое любопытство. Он бормотал что-то себе под нос и начал протирать пенсне. Другие также отвечали случайно, скупо, и меня начинало волновать то, что человек остается в неведении. — Почему они так мало говорят ему? — думалось мне. — Почему не гордятся? Ведь он не знает, что нет у нас красного костела, а есть польский театр. Что это новое здание в переулке не институт, а фабрика-кухня. Что гостиницы «Бельгия» нет, он ошибся, — «Бельгия» пропала. На этом месте он видел Дом Правительства и разноцветные площадки цветов. Нельзя же, чтобы он всего этого не знал!

В трамвае становилось тесно. На Комсомольской улице сошел дедушка, и я пересел на его место. Незнакомец сидел против меня. Я только теперь хорошо увидел его лицо. Лицо было немолодое, обвеянное ветрами всех республик Союза и годами большой жизни, а глаза были совсем юношеские. Он тщательно всматривался в здание, через двери которого оживленно проходили целые толпы и широкие витрины которого горели вихрем разных вещей и красок.

— ГУМ, — говорю я, когда тронулся трамвай, и вывожу человека из задумчивости.
Мы разговорились. Трамвай мчался, звеня на перекрестках, на каждой остановке меняя своих пассажиров. Я давно проехал свою остановку. Я говорил с человеком, который весь был в прошлом. Бывают хорошие сны, о которых жалеешь, что они не стали реальностью. Человек видел сон, который был реальностью. Детство становилось сном. Он видел город, которого не было в памяти… Я рассказал ему историю создания города. Эта история прошла через войны, Октябрьский переворот, через пьяную торговлю Белоруссией министров БНР, через белопольскую оккупацию, булак-балаховские банды, разруху, через подпольную работу большевиков и годы упорного восстановления и реконструкции. И человек начал узнавать то, что видел, как свою биографию, ибо это был путь и его жизни.

Мы проезжали остановки, кварталы, парки. На улицах дымился свежий асфальт и клались шахматные узоры брусчатки. Мостовщик любовно пригонял камень к камню. За сквером высились леса дома Красной армии. В перспективах улиц над крышами подымались надстройки. Лакированными боками проблескивали автомобили, поворачивая по улице им. Карла Маркса к зданию ЦК. В сквере опадали пожелтевшие кленовые листья, и они пахли прозрачными запахами осени.

— Мой брат на восемь лет моложе меня, — заговорил человек. — Он теперь в Колхиде в геологической экспедиции Академии наук. Нас было двое. Он остался один, когда меня забрали на войну. Был беспризорным, вором и хулиганом. Он здесь также не был с детства. Он написал мне письмо, прося, чтобы я рассказал, что здесь делается. Мы жили на Ляховке. В такой вот маленькой, сгорбленной хатке. Я хочу посмотреть на нее.

На Ляховку мы шли новым городом. Человек снова волновался. Тут где-то был кусок его жизни, отделенный двадцатилетием. Наверное, всегда волнуется человек, когда его касаются запахи детства? Мы видели город заводов и кварталов рабочих поселков. Мы видели корпуса новых фабрик, которых даже я не мог назвать: ходили по улицам, на которых я сам был впервые. Мы искали старую хатенку на Ляховке, но не нашли этой улицы, и старый рабочий показал нам место, на котором стоял механический цех завода им. Ворошилова.

— Вот здесь. Я также жил в ней в девятнадцатом. А теперь здесь работаю, а живу в коммунаровском городке.
— Я напишу ему, что я нашел нашу хатенку, — заглушая волнение в голосе, сказал человек. — Я напишу, чтобы он приехал посмотреть ее сам.
Тогда у меня явилось непреодолимое желание. Я захотел показать ему весь город, чтобы ничего не осталось ему неизвестным. Мы начали менять маршрут за маршрутом, район за районом, выезжая на самые далекие окраины.
Я показал ему техникумы, клиники, интернаты, парки. Я показал стадионы, гостиницы, клубы. Показал фабрики, комбинаты, панорамы перерожденных кварталов и площадки свежих фундаментов. Мы видели, как подымались стены Комвуза, Академии наук, Дома печати, Дома специалистов, и сами дорисовывали их проекцию.

Мы слышали гудки заводов всей столицы, когда на работу вступала вторая смена. Трамваи наполнялись людьми. Улицы гудели и кипели человеческими толпами. Рекламы горели сотнями электрических лампочек. Я показывал афиши театра Оперы и балета, с гордостью перечисляя количество его постановок.

Я говорил про кино, консерваторию, про будущее здание театра, который подымается выше всех зданий Минска. Оно будет стоять — стройно рвущееся ввысь на высокой площади Парижской коммуны. Внизу плещется Свислочь. Вдоль берега раскинулся зеленый парк, пересек Советскую улицу и слился с парком «Профинтерна». По гранитному побережью двигаются автомобили, и толпы молодежи по каменным ступенькам спускаются на водную станцию. По речке скользят байдарки, моторные лодки. Гонки. Катание! Соревнования водного спорта. Звонкий говор и искристо-белые зубы смеющейся девушки. Где-то за поворотом речки слышен сигнал парохода. Он проходит, вспенивая воду — грузный, утомленный, несущий в себе дыхание великого Днепра. Это — будущее площади им. Парижской Коммуны.

Мы стоим на этой площади. Она высится, как купол. Отсюда нам видны контуры города. Город проходит зубчатыми линиями в перспективе. Над ним стелется прозрачная синева, и очертания далеких домов тонут в безбрежности горизонта.

— Я напишу ему, — говорит человек, все еще нося в себе эту мысль. — Я расскажу.
Он пожал с благодарностью мне руку. Я также поблагодарил.
— За что же? — удивился он.
Я улыбнулся. Разве мог я сказать, что я стал патриотом, что я был горд самой большой гордостью — правом показывать все это, как свою радость.

КОММЕНТАРИЙ

Единственное наше дополнение к тексту Яна Скрыгана связано с Домом правительства. Повод есть основательный, ибо завтра исполняется 75 лет со дня торжественного открытия этого легендарного здания.
Газета «Рабочий» писала в номерах за 7 и 11 ноября 1933 года:
Состоялось открытие До­ма Правительства. В Доме Правительства, кроме 600 рабочих комнат, имеется 16 залов, из них три предназначены для съездов Советов, заседаний СНК и ЦИК. <…>
Состоялось открытие памятника В.И.Ленину у Дома Правительства. Площадь около Дома Правительства постановлено назвать площадью им. Ленина. <…>
Судьбы многих тысяч людей — государственных руководителей, рядовых аппаратчиков, безвест­ных ад­министративно-техни­ческих ра­бот­ников — связаны с Домом пра­вительства. У каждого может быть своя история этой легендарной постройки. Имею я честь быть лично знакомым, например, с Михаилом Колесниковым — старшиной команды саперов, которые в июле 1944 года разминировали Дом правительства…
И все же осмелюсь разбавить юбилейный пафос одним забавным бытовизмом. Та же газета «Рабочий» напечатала в апреле 1937 года критическую заметку читателей:

КУДА ПОСТАВИТЬ ВЕЛОСИПЕД?

Живем мы на Грушевском поселке (Минск). К месту работы, в Доме правительства, нам удобно ехать на велосипедах. Машины у нас имеются. Все бы хорошо, да вот поставить веломашину в помещении Дома правительства негде. Управление Дома правительства (управл. тов. Сулковский) распорядился, чтобы работники вешалки не принимали машин на хранение до тех пор, пока вешалка не будет свободна от верхней одежды.

А если вешалка будет занята верхней одеждой и в течение летнего сезона, как тогда быть? Неужели так трудно администрации Дома правительства организовать хранение машин своих сотрудников?

КОРОБКО, СТАРОЖУКОВ.

Были же времена, когда белорусские наркомы в отворенные окна кабинетов слышали пение петухов, а рядовые служащие подъезжали к Дому правительства на велосипедах!
И, конечно, злобствовали враги:
Каждый режим находит свое монументальное отражение в строительстве и архитектуре. Для нынешней советской эпохи характерны многочисленные Дворцы и Дома советов, подлинные храмы бюрократии, иногда стоимостью в десятки миллионов рублей, дорогие театры, дома Красной Армии, т.е. военные клубы, главным образом для офицерства, роскошные метрополитены — для платежеспособных, при чрезвычайном и неизменном отставании строительства рабочих жилищ, хотя бы казарменного типа. (Лев Троцкий. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? 1936.)

Дом торжественно открыли, однако вскоре на закрытых собраниях партактива начали обсуждать «секретную» информацию. Оказывается, враги народа намеренно спроектировали Дом правительства необыкновенно высоким. Теперь он якобы просматривается в бинокль с недалекой советско-польской границы и служит ориентиром для обстрела Минска прямой артиллерийской наводкой. «Поэтому» столицу БССР надо переносить в Могилев.

Похоже, никто не вредил нам больше, чем мы сами…

Оставить комментарий