АТОМНЫЕ ЛЕЙТЕНАНТЫ

Картинки из жизни советских масс, для которых производство ядерного оружия и обслуживание ракетных систем было сутью существования

ШАР РАЗМЕРОМ С ФУТБОЛЬНЫЙ МЯЧ

В 1961 году в Минском высшем инженерном зенитно-ракетном училище состоялся набор курсантов, прозванный офицерским. Тех молодых офицеров, которые проявили себя в войсках как перспективные кадры, однако имели после обычного военного училища лишь среднее техническое образование, откомандировали в МВИЗРУ за дипломами высшей пробы.

В первую экзаменационную сессию старшему лейтенанту Гайдукову достался билет с вопросом «Устройство ядерного заряда». Ему вдруг захотелось надерзить преподавателю подполковнику Иванову.

— Разрешите вопрос… Мне отвечать так, как нам читали спецкурс, или — как на самом деле устроена атомная бомба?
— Вы что себе позволяете!
Подполковник с натяжкой оценил ответ Гайдукова четырьмя баллами, и вышел «студент» из аудитории, усмехаясь про себя.

Последние четыре года Павел только тем и занимался, что собственноручно собирал и тестировал ужасные «изделия». Он мог бы на ощупь снарядить первую советскую зенитную ядерную ракету. По сей день, утверждает Гайдуков, его руки «помнят»: вот блок управления, вот сам заряд в виде укрытого литиевыми брикетами шара размером с футбольный мяч (тяжелый этот шар можно было приподнять одной рукой), вот шестнадцать серебряно-цинковых батарей напряжением 24 вольта…
Но обмолвиться про все это нельзя было даже в МВИЗРУ.

ГНЕЗДА «БЕРКУТА»

Отмотаем время назад и обратимся к свидетельствам военных историков. 25 июня 1950 года началась война в Корее. Сталин обеспокоился, как защитить Москву в том случае, если американцы решатся на ее бомбардировки в ответ на советскую военную помощь Северной Корее. Расчеты показывали, что для отражения массированного налета бомбардировочной авиации группировка ПВО на подступах к Москве должна состоять минимум из 30 тысяч зенитных орудий.

В годы Великой Отечественной войны таких орудий вокруг столицы было 2 тысячи, и организация обороны стоила огромных усилий. Но даже пятнадцатикратное увеличение обычных зенитных средств не исключало возможности прорыва всего лишь одного самолета с атомной бомбой. Защитить Москву могло только управляемое ракетное оружие.

Так начали создавать «Беркут» — систему противовоздушной обороны столицы СССР. Полагают, что за этим названием стояли сокращенные фамилии Берия и Куксенко (Сергей Лаврентьевич Берия — выдающийся конструктор радиоуправляемого оружия, Павел Николаевич Куксенко — корифей радиоэлектроники). После лета 1953 года «Беркут» поименовали иначе: система С-25.

Для создания системы было специально организовано Третье главное управление Совета Министров СССР. Благодаря кураторству Маршала Советского Союза Л.П.Берии к работам привлекли советских ученых из «шарашек» и немецких специалистов — как пленных, так и вольнонаемных. В радиусе 50 и 100 километров от центра Москвы были сооружены два кольца бетонированных дорог. На удалении 25–30 и 200–250 километров развернулись две зоны радиолокационного обнаружения.

Столицу СССР должны были прикрывать 56 зенитных ракетных полков. Строились 60 гарнизонных поселков и 8 узловых баз для хранения и обслуживания ракет.

Для службы в ракетной ПВО понадобились новые офицерские кадры, поскольку было ясно, что какого-нибудь замшелого служаку, привыкшего палить по аэропланам из счетверенного пулемета, не приставишь к ракете с ядерной боеголовкой. Но где взять такие кадры?

СЕКРЕТНЫЕ КУРСАНТЫ

В середине пятидесятых годов в подмосковных электричках появились компании неуловимо похожих молодых лейтенантов. Общим у них было то, что все окончили одно странное заведение в городе Сумы. Малопонятно значась как «в/ч 71542», оно не имело вывески и открытого названия, а, чтобы запутать вражескую разведку, размещалось «внутри» известного Сумского высшего военного артиллерийского командного дважды Краснознаменного училища имени М.В.Фрунзе. Говоря языком современной рекламы, два училища в одном флаконе.

Если обычный курсант-артил­ле­рист гадал, куда его распределят после выпуска — в Германию (сервизы «Мадонна» и добротное пиво), на Кушку (пыльные бури и самогонка-кишмишевка) или на Дальний Восток (кетовая икра и спирт), — то засекреченные курсанты абсолютно точно знали, что служить они будут в Подмосковье (снабжение по высшему разряду и полный набор столичных развлечений). Их готовили исключительно для работы с комплексом С-25 — системой «Беркут».

Для вступления в подобную элиту требовалась идеально чистая рабоче-крестьянская биография. Вполне соответствуя, крестьянский сын Паша Гайдуков в 1954 году стал первокурсником военного училища-призрака.
Одно из самых сильных впечатлений курсанта Гайдукова пришлось на 1956 год. Команда старшекурсников вернулась со стажировки на одной из подмосковных баз ПВО и под большим секретом сообщила удручающую весть. Оказывается, американцы безнаказанно летают над Москвой на высотных самолетах-разведчиках. Считай что гадят на голову дорогому Никите Сергеевичу. Советские истребители достать их не могут, а наводить с большой точностью ракеты мы пока не умеем.

Объединенное партийно-ко­мсо­моль­­ское собрание курсантов постановило: учиться, учиться и еще раз учиться — так, чтобы в ближайшее время дать достойный отпор зарвавшимся янки.
Вступив в ряды КПСС в 1957 году, Павел Гайдуков четко выполнил первую часть обещания перед Партией и Родиной: в том же году получил диплом с отличием. В Москве на улице Интернациональной, 8, в управлении кадров войск ПВО, свежеиспеченному технику-лейтенанту отказали в его желании командовать взводом. А ведь хотел работать именно с личным составом! Со времен, когда был комсоргом курсантского дивизиона, считал, что умеет управлять людьми.

Нет, сказали кадровики, отцов-командиров в войсках с избытком. Зато есть нужда в молодых технарях с пытливым умом, которые бы могли быстро освоить новейшее особосекретное оружие.

В ЯДЕРНЫХ ОКОПАХ ПОДМОСКОВЬЯ

Гайдуков оказался в окрестностях подмосковного города Голицыно, что на Минском направлении. Одна из баз противовоздушной обороны столицы: хранение и обслуживание тысяч зенитных ракет. Никакой муштры и показухи — военные технари этого не переносят. К слову: в свое время очеркисты любили отметить образованность и интеллигентность знаменитого штангиста Юрия Власова — кадрового офицера. Жаль, нельзя было написать, что чемпион служил на подмосковной ракетной базе — только не в Голицыно, а у станции Трудовая на Дмитровском направлении.

А в Голицыно, как и в училище, снова получилось «два в одном флаконе»: внутри секретной ракетной базы создали изолированную совсекретную часть. Обозначили ее тремя маловразумительными буквами ПРБ, которые расшифровывали столь же невнятно: «Передвижная ремонтная база». Личный состав необычного подразделения был из 36 человек — все офицеры.

Говорят, чтобы из новичка вырастить настоящего автогонщика, его «вкус к вождению» нельзя портить малолитражкой, а надо сразу усаживать за штурвал машины класса «Формула». Свеженабранным в ПРБ лейтенантам объявили, что ничем другим, кроме ядерных зарядов, они заниматься не будут. Несколько месяцев, пока на базу не доставили специзделия, зубрили теорию под руководством специалистов из «ящиков», а в 1958 году поступили реальные боеголовки ракет. Основная модель ракеты имела маркировку 207Т, с 1957 года она серийно выпускалась на Тушинском машиностроительном заводе и благодаря индексу «Т» звалась на военном жаргоне «Татьяной».

Ведущей фигурой в Голицыно был не командир базы — должность в общем-то представительская, — а главный инженер Владимир Петрович Партанский, который командовал в Великую Отечественную батареей «Катюш». Регламентные работы под его руководством начинались с того, что в опломбированном помещении мыли спиртом все, что можно. Вскрывая контейнер с «изделием», смотрели не в оба, а в двадцать глаз.

Исполнитель и контролер облачались в белые халаты, после чего контролер громко зачитывал пункт инструкции: «Присоединить клемму номер один». Инструкцию все знали наизусть, но таков был порядок.
Когда клемма присоединялась, то в специальном журнале делали этапную запись и ставили две подписи. Озвучивался следующий пункт: «Присоединить клемму номер два». Снова запись в журнале и две подписи… А в конце операции сборки — контрольное фотографирование.

Самым важным тестом боеголовки был замер разницы во времени между моментами взрывного сжатия заряда и выброса потока нейтронов. Делалось это на имитаторах и постепенно превратилось для молодых офицеров в рутинную работу. Лихачества на службе не допускали, но, естественно, хотелось отвлечься-развлечься.
Избыточную энергию обращали на спирт марки ВО («высшая очистка»). Его выдавали по два литра на операцию с каждым зарядом. Вот только как вынести излишки?..

Офицеры ПРБ в сравнении с прочими армейцами были людьми весьма небедными. Если обычный лейтенант-взводный получал в 1958 году 900 рублей, то наш лейтенант — 1200. Плюс двадцать процентов, как сегодня выражается Павел Алексеевич, «неизвестно за что». Плюс дополнительный отпуск и еще какие-то блага.

Единственное, чего не смог добиться персонал базы, — это бесплатное усиленное питание. Отдельные «вожделенцы» строго градируемых льгот экспериментировали с подкладыванием индивидуальных дозиметров под боеголовки ракет с целью нагонки показаний, но ничего им не выгорело. В верхах считали, что служба на базе достаточно безопасна. Если не станешь лапать голыми руками плутониевые полушария, а будешь строго следовать инструкции, то жизнь проживешь долгую и счастливую, сохранив все функции организма и наплодив вполне здоровых детей (опыт последующих десятилетий дал примеры тому).

Если офицер-атомщик мог позволить себе каждый день бутылку коньяку, то зачем ему выносить казенный спирт?.. А, наверное, это и спорт такой, и просто свойство славянской натуры. Однако на пути через контрольно-пропускной пункт вставала грозная фигура подполковника К-ва — командира батальона внешней охраны базы. Атомщики сердито говорили, что в войну тот служил в заградотрядах.

Когда в офицерском общежитии иссякали запасы спирта, то разыгрывался очередной спектакль под названием «Вынос пораженного потоком жестких нейтронов». В две состыкованные плащ-палатки заворачивали «пострадавшего» и бегом несли через КПП. На ходу озабоченно роняли: «Надо срочно в медсанбат — сделать дезактивирующую инъекцию». Охрана опасливо сторонилась, не зная, что в специально устроенных клапанах плащ-палатки укрыты емкости со спиртом.

А вообще ностальгические воспоминания Павла Гайдукова связаны с регулярными наездами в Москву конца пятидесятых годов. Наличность позволяла не только сходить на знаменитые танцевальные вечера в Центральном доме Советской Армии, где у входа всегда стояла толпа девушек, ожидающих приглашения офицера, но и добыть билеты в любой театр, получить пригласительный в Дом литератора, заиметь расположение швейцара ресторана «Пекин». В знаменитых компаниях физиков-и-лириков его принимали за своего, и хотя Павел насчет профессии «молчал как рыба об лед», но некоторые люди догадывались, что он имеет отношение к тем, о ком снимут культовый фильм «Девять дней одного года».

ОТСТУПЛЕНИЕ ПРО «ХОР МАЛЬЧИКОВ-МУТАНТОВ»

Во студенчестве, еще задолго до Чернобыля, случилось мне переночевать у бывшего одноклассника Александра Волчка в общежитии Московского физико-технического института. Полузакрытый этот вуз, хотя и назван «московским», но разместился в городе-спутнике Долгопрудном — подальше от Кремля и поближе к секретным производствам, ко всякого рода «ящикам».

Названия факультетов тут интригующие: аэрофизики и космических исследований, радиотехники и кибернетики, аэромеханики и летательной техники… Но, что характерно, московская правящая элита совсем не стремилась отдавать своих отпрысков в престижный этот вуз (в отличие, допустим от МГИМО). «Знаете ли, на космодромах и полигонах жара и пыль, радиация всякая…» Отбирались в Московский физтех просто талантливые ребята со всех концов Союза, и мой товарищ Саша был сыном заводского инженера и учительницы из белорусского города Молодечно.

Помню, как меня, минского гуманитария, поразил фольклор здешних студентов. О термоядерных боеголовках баллистических ракет они трепались так же свойски, как, допустим, студенты автотракторного факультета белорусского политеха могли рассуждать о шасси «МТЗ-80». Запомнились чьи-то куплеты под гитару на мотив детской песенки «Голубой вагон»:

Медленно ракеты уплывают вдаль,
Встречи с ними ты уже не жди.
И хотя Америку немного жаль,
Лучшее, конечно, впереди.

И далее:

Может, мы обидели кого-то зря,
Сбросив пару лишних мегатонн,
Но зато горит теперь земля
Там, где был когда-то Вашингтон.

Припев:

Скатертью-скатертью хлор-циан стелется
И забирается под противогаз.
Каждому-каждому в лучшее верится,
Падает-падает ядерный фугас.

Если знать, что накануне эти виршеплеты возвратились со стажировок на оборонных заводах и в секретных НИИ, с ядерного полигона в Семипалатинске, то вышеизложенное представляется совсем не трепом балбесов-студентов.

То был слепок воззрений масс советских людей, чуть ли не социального слоя, для кого производство ядерного оружия и обслуживание военных систем было сутью существования. В эпоху, когда массы были вовлечены в коловерть гонки вооружений, наличествовал если не ядерный «шовинизм», то безусловно некая ядерная «обыденка».

Видел я несколько голливудских фильмов на тему советской военной угрозы. Оттуда «известен» облик человека, который своими руками снаряжал ядерный заряд в его, так сказать, последний путь — за океан. Монстроподобный, с голым яйцевидным черепом профессор-злодей копошился в проводах длинными голубоватыми пальцами и голосом Кощея Бессмертного вещал о своей ненависти ко всему живому на Планете…

Однако, увы, ядерные заряды размножались с такой скоростью, что невозможно было приставить к каждому по профессору. И, между прочим, наиболее соответствовали подобной работе молодые здоровяки с устойчивой психикой, а не рефлексирующие гении-злодеи.

Поэтому на самом деле подготовкой и обслуживанием атомного оружия у нас занимались румяные спецы — вчерашние студенты-аспиранты физтеха и такие же румяные лейтенанты. Со стороны глянуть — никакие не монстры-человеконенавистники, а веселые жизнелюбы, не дураки по части выпивки, девочек и вообще… Единственное, что их отличало от нормальных, по нынешним меркам, людей, — это фанатичная коммунистическая убежденность, что Америку когда-нибудь придется сокрушить термоядерным ударом.
Иначе для чего ж их выучили?

«ЭЙ, СТАРЛЕЙ, ГОНИ-КА К ЯРУ!»

И снова — о степени учености спеца, занятого обслуживанием ядерных боеголовок. Когда их производство в СССР было поставлено на поток, то получилась напряженка с яйцеголовыми профессорами. Да и министр обороны Г.К.Жуков в конце пятидесятых годов потребовал так поставить дело, чтобы регламентными работами с «изделиями» могли заниматься не только доктора наук в белых халатах, но и чумазые технари в линейных частях ПВО и стратегической авиации.

А чтобы наработалась эта практика, первый эшелон атомных техников-лейтенантов из Подмосковья начали посылать в командировки на ракетный полигон Капустин Яр в Сальских степях на севере Астраханской области. Гайдуков вспоминает: «Весной тут море тюльпанов, а летом — суховеи и наводящее тоску посвистывание сусликов…»

СПРАВКА

Капустин Яр — первый советский ракетно-ядерный полигон и космодром. Создан 13 мая 1946 года. Город Капустин Яр (ныне Знаменск) образован 11 января 1962 года. На полигоне КапЯр прошли испытания 16 ракетных комплексов стратегического назначения, в числе которых Р-7, Р-12, Р-14, Р-5М, «Пионер», а также 10 ракетных комплексов сухопутных войск, 64 комплексов и систем ПВО, 5 — противоракетной обороны, 54 космических аппаратов. С этим полигоном связаны имена ученых и конструкторов Сергея Королева, Михаила Янгеля, Владимира Челомея, Петра Грушина, Александра Расплетина, Григория Кисунько.

С конца пятидесятых годов успехи, достигнутые в КапЯре советскими военными атомщиками, были «широко известны в узких кругах». Специалисты знали, что первый запуск ракеты с реальным ядерным зарядом был сделан 2 февраля 1956 года. В этот день с Капустиного Яра стартовала ракета Р-5М с ядерной головной частью, разработанная в ОКБ-1 под руководством С.П.Королева. Пролетев в восточном направлении 1200 километров над головами ничего не подозревавших советских граждан, она доставила свой грозный груз к цели.

Взрыв, прогремевший в пустыне близ казахстанского города Аркалык, имел мощность всего лишь 0,3 килотонны. Впрочем именно за создание ракеты, способной нести ядерный заряд, Сергей Королев получил свою первую Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.
Но лишь самое ограниченное число посвященных знало о неудачах и даже катастрофах, случавшихся на полигоне…

ГАЙДУКОВ, ОН ЖЕ — БАЙДУКОВ

В октябре 1958 года команда из тринадцати офицеров базы Голицыно прибыла в командировку в Капустин Яр. Уже на полигоне узнали, что предстоит не имитационная телеметрия, а надо готовить боевые термоядерные заряды для реального взрыва: планировались государственные испытания.

Душевный подъем был необыкновенный! Если звездный час офицера-танкиста или мотострелка — атака в поле, то для военного атомщика — натурный ядерный взрыв.
Утром 27 октября самолетом в сопровождении офицеров КГБ прибыли «откуда-то» контейнеры с двумя термоядерными боеголовками к ракетам 207Т. Начало съезжаться начальство. Вечером 28 октября колонна техники сопроводила ракету с площадки № 54, где Гайдуков участвовал в ее снаряжении, на пусковую площадку № 51. Если напрямую, то это, примерно, в двухстах километрах от Сталинграда.

Ночь перед пуском 1 ноября Павел провел в бункере у стартового стола — следил за системой энергопитания и обогрева боевой части ракеты. Он был тем специалистом, который последним замыкает контакты, после чего боеголовка начинает «жить».
Случилось тогда одно забавное недоразумение. Раздался телефонный звонок дежурного по полигону, и старший лейтенант привычно ответил: «Гайдуков слушает». Здесь надо указать, что госиспытаниями руководил начальник 4-го Главного управления Министерства обороны (в масштабах всех Вооруженных Сил оно занималось испытаниями новой техники и вооружений) генерал-полковник авиации Георгий Филиппович Байдуков. Тот самый Герой Советского Союза, который в предвоенные годы вместе с Чкаловым совершал знаменитые беспосадочные перелеты. Самое высокое начальство должно было появиться непосредственно перед пуском ракеты.

Фамилии Гайдуков и Байдуков созвучные, и дежурному показалось, что ответил ему генерал. С испугу бросил трубку и начал обзванивать полигонное начальство: мол, проморгали приезд Байдукова, а тот уже объявился на стартовой площадке и принял командование на себя. Переполоху было!

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ

Утром 1 ноября на общем построении старшего лейтенанта Гайдукова представили только что прилетевшему генералу Байдукову.
— Так вот ты какой — мой «двойник». Надеюсь, что командовал правильно?..
Павел набрался смелости и попросил разрешения остаться на площадке. Пуск он наблюдал из бункера в 70 метрах от точки старта.
Поздняя осень в Сальских степях — время мрачно-ненастное. Ракета «Татьяна» ушла в небо, плотно завешенное тучами.

Программой испытаний взрыв планировался на высоте 20 тысяч метров. Имитировали поражение группы высотных стратегических бомбардировщиков. Мощность заряда, рассказывает Гайдуков, была примерно такая же, как у бомбы, которая разрушила Хиросиму — около 20 килотонн. Плазменный шар должен был вспыхнуть не вертикально над стартовой площадкой, а в 30 километрах в стороне.

СПРАВКА

Высотный ядерный взрыв производится с целью уничтожения в полете ракет и самолетов на безопасной для наземных объектов высоте (свыше 10 км). Поражающими факторами высотного взрыва являются: ударная волна, световое излучение, проникающая радиация и электромагнитный импульс (ЭМИ).

Для надежной регистрации параметров взрыва требовалась хорошая видимость в районе боевого поля. Поэтому небо в той зоне очистили от облаков — покружил специальный самолет и, рассеяв химические реагенты, вызвал искусственный дождь. На многочисленных аэростатах, которые подвесили в «окне» на высотах от одного километра до двадцати, работали датчики. Взрыв ожидался через 25–30 секунд после старта ракеты.

ТАТЬЯНИН ЗАЛЕТ

Случилось неожиданное. Не полная катастрофа, но все же… В системе автономного управления ракеты произошел сбой: предохранительно-исполнительный механизм (ПИМ-2) в момент снятия ступени предохранения по высоте замкнул цепь подачи сигнала на самоликвидацию боеголовки. Произошло это из-за ошибок в конструкции барометрического датчика высоты. (Позже всю партию ПИМов данной модификации заново испытают в лаборатории и выяснят, что 17 процентов устройств работают неправильно.) Минимальная высота, на которой допускался аварийный ядерный взрыв, изначально определена была в 5 тысяч метров.
И ровно в пяти километрах от земной поверхности — а не в двадцати! — рванула термоядерная начинка «Татьяны».

СПРАВКА

Воздушный ядерный взрыв производится на высоте до 10 км, когда светящаяся область не касается земли (воды). Сильное радиоактивное заражение местности образуется только вблизи эпицентров низких воздушных взрывов. Заражение местности по следу облака существенного влияния на действия наземных войск не оказывает. Наиболее полно при воздушном ядерном взрыве проявляются ударная волна, световое излучение, проникающая радиация и ЭМИ.

На стартовой позиции в тот момент царило нервно-радостное возбуждение. Молодые офицеры, не занятые у приборов, выскочили из бункера наружу. Ну очень хотелось «на свежем воздухе» ощутить ядерный взрыв! Знали, что после успешных испытаний будет сначала банкет, а следом прольется дождь наград. Весело толкали друг друга и назначали: тебе — резиновая медаль «Герой-любовник», тебе — шоколадная «За освобождение ресторана «Прага». Гайдуков запомнил, как его начальник инженер-капитан Коля Рябцев дурашливо кричал, что медаль ему без надобности, медалей у него уже хватает, а нужна исключительно денежная премия — чтобы погасить долг в рюмочной у Белорусского вокзала.
И тут шарахнуло.

Кто не успел еще выйти из бункера и толпился в узком проходе у броневой двери — тех взрывной волной вдавило обратно так, что на собственных задах измерили расстояние до конца коридора. Легче было снаружи. Людей словно бы ударило набитыми шерстью мешками. В офицерской столовой в этот миг пачками вылетали широкие оконные рамы. Проводить поминки по безвременно скончавшейся «Татьяне» оказалось потом негде. Вообще же стекла вылетали в радиусе до полусотни километров.

Наблюдал ли Гайдуков вспышку в небе? Отвечает, что нет. Мощность взрыва оказалась недостаточной, чтобы полностью испарить облака. Помнит, что ощутил лишь накатившую волну тепла — словно бы от гигантского калорифера.
Генералы разъехались мрачными, начались предварительные разбирательства. Вдруг накануне 3 ноября поступила команда готовить к взрыву вторую боеголовку. На этот раз присутствовать у старта разрешили минимуму людей.

Гайдуков с сослуживцами наблюдал испытания с 54-й подготовительной площадки. Вышли наружу, задрали головы, и… произошло то же самое, что и 1 ноября.
Провал государственных испытаний. Полигон опустел…

СПРАВКА

В официальной «Хронологии испытаний ядерного оружия СССР. 1949–1962 гг.» взрывы 1 и 3 ноября 1958 г. приведены в общей таблице под номерами 82 и 83. Параметры несколько отличаются от тех, которые сообщил журналисту П.А.Гайдуков: мощность — 10 кт; высота подрыва — 6.100 м.

Коротко укажем, что 6 октября 1961 года на полигоне Капустин Яр было наконец-то проведено удачное испытание ракеты 215 с подрывом ядерного боезаряда. В 1962 году систему С-25М первого этапа модернизации приняли на вооружение. Оснащалась ракетами 207А3 с обычной боевой частью и 215 со специальной.

А в 1958 году никого особо не наказали: на то и испытания, чтобы выявить дефекты. Но как насчет того, что взрыв произошел на малой высоте? Как с облучением и радиоактивным загрязнением местности? Областной центр Сталинград был всего в двухстах километрах…

Такова ядерная «окопная правда». Сегодня можно изумиться хладнокровию, которое бытовало в пятидесятые годы по отношению к ядерным испытаниям и радиационной опасности. Спецы делали интересное и хорошо вознаграждаемое дело, а то, что где-то попутно они «чижика съели» — это представлялось малосущественным.

Павел Гайдуков не принадлежит к числу безоглядных ядерных «оптимистов». Как исключительно забавное, насыщенное шарадами чтиво он воспринимает официальное издание — отчет российского Минатома «Ядерные испытания СССР». Заокеанского же происхождения материалы типа «Oklahoma Survey Observatory. Catalog of Nuclear Explosions» он вообще ни в грош ни ставит.

И где-то в его суждениях проскальзывают, как мне кажется, кастовые интонации военных атомщиков. Смысл на примере памятного взрыва над Капустиным Яром следующий: в отличие от того же Чернобыля, когда в небо поднялись тучи радиоактивных частиц, воздушный взрыв, при котором не было гриба, то есть касания земной поверхности и выноса загрязненной почвы, а сам заряд выгорел целиком, — такой взрыв представлял «относительно небольшую» опасность…

Как сегодня оценивает прожитое Павел Гайдуков?
— Не буду ссылаться на то, что, мол, время было такое. Но, к слову, оно действительно было таким. Амбиции Сталина и «чудачества» Хрущева много стоили человечеству. Разумеется, и американские президенты были не лучше. Но то, что мир устоял, доказывает, что палец на ядерной кнопке у нас держали не окончательные идиоты.

… Мы идем с Павлом Алексеевичем вдоль минского проспекта Победителей и обсуждаем книгу, которую написал патриарх советской космонавтики Борис Черток: «Ракеты и люди. Горячие дни холодной войны». Во времена создания первой ракеты с ядерной боеголовкой Черток был заместителем генерального конструктора Королева.

Нас интересует та часть воспоминаний академика, где он в свете нынешних реалий философствует о самом понятии ракетно-ядерного щита. «Оказывается», ракета противовоздушной обороны, снабженная ядерным боезарядом, уже перестает быть простой ракетой и попадает в категорию «меча» — наступательных стратегических вооружений. Для исполнения же функций щита вовсе не обязательно использовать ядерные заряды, поскольку изобретаются все более эффективные высокоточные средства поражения вражеских ракет.

Ну и как это соотносится с сегодняшним ракетным «оживлением» за Бугом?.. Неужто спустя полвека будет затребован опыт атомных лейтенантов?

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о