ГИМНАЗИЯ У ПЕРЕКРЕСТКА

XI. «СКРИПЕЛ ПАРТОЙ, ЗА ЧТО БЫЛ ПОСТАВЛЕН К СТЕНКЕ»

— Милый мой мальчик, как жалко мне с тобой расставаться, будто на войну провожаю тебя в эту страшную гимназию.
Михаил Пришвин. Кощеева цепь

Повесть «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля при всем ее блеске внесла путаницу в понимание некоторых реалий старой гимназии. Персонажи выражаются, например, так: «Второй год сидишь, мерзавец, а стоять не умеешь! В кондуит захотел?» Но что есть собственно кондуит? Увы, даже статья в советском Большом энциклопедическом словаре, посвященная этому термину, не вполне соответствует истине:

КОНДУИТ (от франц. conduite — поведение), в дорев. России журнал в гимназиях, духовных уч. заведениях, кадетских корпусах для записей проступков учащихся.
Более точен Словарь иностранных слов, который определяет кондуит не как журнал, а всего лишь как «список». Так что же это такое?..
В Национальном историческом архиве Беларуси я подержал в руках образец подлинного документа начала двадцатого века. Выглядит гимназический кондуит как сложенный вдвое лист писчей бумаги — один только лист, а не журнал. Дабы не имелось сомнений, он титулован печатно: «Кондуiтъ». Форма эта не произвольная, а регламентированная Министерством народного просвещения для учебных заведений всей Российской империи. Назначение документа — отражать персональные прегрешения, служить годовой характеристикой гимназиста.

Но как быть с расхожим представлением о кондуите как о жутком гроссбухе (непременно в черном переплете!), таинственные страницы которого ввергали в уныние даже самых примерных учеников? Читаем у классика детской литературы:

«Говорят: все дороги ведут в Рим. В гимназии все дороги вели в кондуит. Жизнь каждого сизяка (гимназиста) была вписана в кондуитный журнал. Штрафы, «безобеды», выговоры, исключения из гимназии… Страшная это была книга! Тайная книга. «Голубиная книга». Есть такое предание, что «Голубиная книга» упала много веков тому назад с неба и написано было в ней будто бы про все тайны мироздания. Замечательная такая книга, вроде кондуита для планет. И никто из мудрецов не смог прочесть ее целиком и понять: слишком глубоки были ее тайные смыслы. Вот такой «Голубиной книгой» казался нам, гимназистам, кондуит, ибо тайны его свято блюлись начальством. Никто не смел и думать о том, чтоб прочесть кондуитные записи».

Да, была именно такая книга! Она тоже заводилась по установленной в империи форме, но подлинное ее название следующее: «Книга для записи проступков учеников». Штука в том, что название «кондуит» присвоили ей фантазеры-гимназисты. Такое немудрено, ибо книга была секретной, ее никто не видел. Даже сам Лев Кассиль!

«Страшная книга» много более содержательна, нежели собственно кондуит. Во-первых, потому, что была общей для всей гимназии. А главное, она представляла собой журнал «оперативно-боевых» донесений. Летопись злодейств велась по горячим следам, и в этом существенное отличие «Книги» от кондуита, который заполняли в конце учебного года профильтрованной и отредактированной информацией.

Вот она передо мной — начатая 22 августа 1913 года подлинная «Книга для записи проступков учеников Минской гимназии» (представляю, как завидуют мне из далекого тринадцатого все 679 гимназистов!). Антология шалостей и жестокостей, веселых казусов и подлинных трагедий. И все это вколочено в бюрократические графы: «месяц и число; класс; проступок ученика; какие меры воздействия приняты; если наложено было взыскание, то когда ученик его отбывал».

Чем же гневили минские гимназисты свое начальство в последнем мирном учебном году? Мальчишки — во все времена мальчишки. Так и тогда: бегают сломя голову по коридорам, толкаются, дерутся, плюются, списывают, подсказывают на уроках. Книга отражает живые черты гимназического быта, а «классифицировать» нарушения можно, например, так:

ШАЛУНЫ

Маляревич, 3 кл., шалил с бечевкой, разговаривал через расстояние. (Забытая ныне, в эпоху мобильных телефонов, игра с двумя резонирующими коробочками и натянутым между ними навощенным шнуром. — С.К.).
Вержболович, 3 кл., щелкал товарища привязанным к бечевке шариком из бумаги.
Парамонов, 3 кл., нарочно скрипел партой, за что был поставлен к стенке.
Карпович, 2 кл., за неспокойное поведение на уроке географии был поставлен к стенке, но и там стоял плохо: гримасничал и приседал.
Михайловский, 2 кл., стрелял скомканной бумажкой посредством резинки.
Рубинштейн, 2 кл., рисовал на уроке шахматную доску в миниатюре.
Шумицкий, 2 кл., во время перемены бросал в классе бумажные стрелы.
Ковалев, 4 кл., на уроке русского языка оскорблял учеников словесными, нецензурного свойства, замечаниями.
Бабчинский, 3 кл., стегал во время перемены товарища шнурком. (Случайно, не его ли папашей был Николай Филимонович Бабчинский — начальник Минского губернского жандармского управления?..)
Младов, 3 кл., пел на уроке русского языка и рисовал портрет Жанны Д’Арк.
Ясинский, 2 кл., на улице приставал к незнакомым воспитанницам женской гимназии и дразнил их, называя «козами».
Ученики <7 фамилий> на улице бросали камни в автомобиль.
Вольфсон, 4 кл., пел во время перемены в классе. Арест на 2 часа. (За что!!!)

ДРАЧУНЫ

Ковалев оскорбил действием товарища.
Грушецкий и Роменский, 2 кл., во время большой перемены дрались картонными листами.
Стражевский и Загорский в шинельной толкали друг друга, бросали галошами и все это закончили дракою.
Туманский, 5 кл., стоя у дверей южной стороны коридора, подставлял ногу выходившим в коридор.

БОРЦЫ С РЕЖИМОМ

Гахович, 5 кл., во время урока геометрии порвал свою тетрадь для решения задач и бросил на пол.
Гахович разорвал тетрадь, получив на уроке латинского языка неудовлетворительную оценку.
Шумицкий по окончании урока подошел к доске с написанным текстом и дунул так, что часть мела попала на тужурку преподавателя.
Михайловский, 2 кл., ослушался помощника классного наставника и самовольно вышел на улицу во время большой перемены.
Михайловский вышел без разрешения начальства на улицу и купил у разносчика баранок.
Вардомский, 2 кл., переделал поставленную в дневник классным наставником отметку 1 (единица) на 2 (два). Арест 5 часов.
Вардомский вторично одну отметку 1 (ед.) исправил на 4, а другую совсем вычистил.
Околович, 2 кл., во время урока Закона Божьего без разрешения законоучителя подошел к доске и написал «Петров — дурак», а Петров также без разрешения подошел к доске и стер надпись.
Холево, 8 кл., во время перемены самовольно открыл дверь в класс, почему ученики раньше времени вошли в класс. Арест на 2 часа. (Нарушил санитарное правило о проветривании помещения. — С.К.)

ПРОСТО ПАКОСТНИКИ

Маслов, 4 кл., перед уроком истории выпачкал стол и замазал его чесноком, вызвав этим зловоние, так что пришлось вызвать служителя — вытереть стол во время урока.
Мокроусов, 1 кл., пытался обмануть преподавателя на уроке немецкого языка, подав ему вместо своей тетради для слов тетрадку своего товарища Крутилина. (Маленький, а хитрый!)
Мокроусов пытался присвоить классную губку.
Мокроусов пытался присвоить чужое пальто, оставив в гардеробе свое — старое. (Прием, к сожалению, известный и сегодня.)
Шкодзинский, 3 кл., насорил в клозете бумагой.
Деккер, 4 кл., на уроке французского языка громко назвал Магида «жиденком», когда преподавательница вызвала последнего отвечать урок.
Созонович, 4 кл., ударил ногой сторожа в шинельной.

КУРИЛЬЩИКИ

Лабзин, 5 кл., курил табак в кладовой гимназии. Арестован на 8 часов в 2 приема.
Касперов, 6 кл., курил в шинельной папиросу.
Ученики <9 фамилий> были замечены в курении на треке Минского общества спорта.
Александрович, 7 кл., замечен в курении табаку в клозете и ношении неформенного герба. Арест на 3 воскресенья по 4 часа, всего 12 часов.
Белевич передавал свою папиросу клозетному сторожу. Арест на 12 часов в 3 приема.
Здесь надо бы сделать замечание педагогам Минской гимназии. В официально рекомендованной «Методике школьной дисциплины» Фармаковского по части сортиров было разъяснено так:
«Во время перемен ученики отправляют естественные надобности. Учитель не должен игнорировать эту сторону дела. Обязательно наблюдать, чтобы пребывание учеников в отхожем месте не было продолжительным. Где учителя считают сортиры стоящими вне своего наблюдения, здесь образуются некоторого рода клубы цинизма и озорничества; полы покрываются окурками папирос и т. п.»
А наши педагоги передоверили сортирный мониторинг отдельно нанятому сторожу — какому-то отставному солдату. Ну и, понятное дело, гимназисты его перевербовали…

«АТЕИСТЫ»

Примерно четвертая часть записей в книге — на «богоборческую» тему. В здании гимназии имелась своя церковь, и ежеутренне в ней совершалась общая молитва. Грехи такие:
Гуринович, Вардомский, Юхневич, 2 кл., бегали и дрались на улице во время богослужения.
Железнякович, 3 кл., при выходе учеников со всенощной тушил электричество и наутро на перекличку не явился, а со всенощной ушел самовольно и гулял по Губернаторской улице.
Ковалев, 4 кл., при выходе учеников из гимназии для следования за крестным ходом в дверях, ведущих на улицу, толкал и производил беспорядок.
Постоянно опаздывают на молитву ученики <29 фамилий>. Арест по 2 часа.
Маляревич, 3 кл., во время богослужения в церкви очень плохо ведет себя: разговаривает, смеется, пристает к товарищам, тушит свечи на больших подсвечниках.
Гуринович во время молитвы скрестил руки на груди.
Ковалев облокотился о стену.
Юхневич кушал в церкви семена арбуза и насорил на полу.
Преображенский во время церковного богослужения ведет себя невозможно: толкает и бьет соседей, тушит свечи, рисует карандашом на иконостасе разные фигуры.
Юхневич приносит полные карманы семечек и ест их во время молитвы.
А где укрывались от молитвы злостные «атеисты»?.. Догадаться несложно. Почти ежедневно в Книге приводятся «клозетные» перечни фамилий:
Ученики <…> во время молитвы находились в клозете.
<…> как можно дольше оставались в клозете, чтобы не идти на молитву.
И даже, о ужас:
Во время молитвы <…> курили в клозете.
Однако все это бледнеет на фоне проступка пятиклассника Лютцау:
На уроке Закона Божьего относительно заданного по этому предмету сказал: «Задали выучить черт знает что».
В Книге есть пометка, что вышеуказанного злоязычника на следующий день забрали из гимназии родители…

ГУЛЯКИ И ФРАНТЫ

Помощники классных наставников следили за учениками и вне стен учебного заведения, причем контрольной отметкой было восемь вечера — начало «комендантского часа» для гимназистов. Сведения доставлялись инспектору гимназии (завучу), а тот периодически оформлял рапорты на имя директора:
К сему прилагаю список 66 учеников, нарушивших правила <…>.
Михелис, Жмако, Дудкевич, Довнар-Запольский, Красовский, Рабинович гуляли по улицам позже установленного времени. Арест по 2 часа.
Гахович, Новицкий, Бабинский, Михелис, Ярема, 7 кл., были без разрешения на Брестском вокзале вечером. Арест по 2 часа.
Галкин, Довнар-Запольский посещали цирк без разрешения начальства в будний день. Арест 4 часа.
Ученики <…> устроили вечером сборище на Захарьевской улице в воротах «Гиганта» (соседствующий с гимназией кинематограф).
Купришевский, 5 кл., оставался в коммерческом училище до окончания вечера часа до 4 утра.
Лелюхин, 3 кл., оставался по окончании спектакля в Русском собрании до 2 час. 45 мин.
Сутин, 7 кл., в театре менял места, садился в первые ряды, громко аплодировал и вообще держал себя развязно.
Звирин, 5 кл., в театре шумно аплодировал и кричал «браво», а на замечание помощника классного наставника заявил, что имеет право выражать свое одобрение.
Злотников, 7 кл., 12 октября не был на уроках, а между тем вечером был в кинематографе.
Элиасберг, 8 кл., 12 декабря не был в классе, но в тот же день гулял по улицам днем и вечером, а также был замечен в кинематографе «Эден» после 8 ч. вечера.
Хелмовский, 5 кл., в половине 11-го вечером был встречен на улице г. Директором. Арест на 3 часа.
Хелмовский за ношение неустановленной формы арестован на 1 час.
Судник, 3 кл., пришел в школу без пряжки на кушаке. 1 час ареста.
Семашко, 5 кл., был на треке не в установленной форме (под незастегнутым пальто белая тужурка). Арест на 2 часа.
Ездаков, 5 кл., гулял по улице с хлыстом и папироской. Назначен арест на 16 часов в 4 приема. (Максимально возможное наказание! — С.К.)

И так далее и тому подобное… Если попробовать нарисовать сборный портрет гимназиста — злостного нарушителя правил поведения, то вид будет примерно такой.
Из форменной фуражки вынут железный обруч, отчего тулья просела и закрыла кокарду — эмблему гимназии. На самой эмблеме отломаны две серебряные пальмовые веточки. Козырек фуражки надломлен. Гимназическая шинель не надета в рукава, а накинута на плечи — так вне строя ходят многие молодые армейские офицеры. Из кармана шинели периодически вынимается лаковая папиросная коробка с цветной картинкой, изображающей «турчанку младую». Другая рука поигрывает кавалерийским хлыстиком (по смыслу: верховая лошадь якобы оставлена где-то рядом, за углом). Этот хлыстик с особой петлей на конце был престижным молодежным аксессуаром — вроде как сегодня ключи от иномарки или дорогая модель сотового телефона. Пряжка на ременном кушаке гимназиста спущена и выглядит тусклой, но, впрочем, начищены до зеркального блеска сапоги.

А внутренний образ такого юноши — не понятый обществом страдающий герой, плавно переходящий в злодея-джентльмена. И параллельно звучит изнутри вечный призыв-упрек к Ней: «Скажи, придешь ли, дева красоты, слезу пролить над ранней урной…»

Куда смотрела школа, мы, в общем, поняли. Но были ли родители у этих оболтусов?.. На тему взаимоотношений педагогов и родителей занятно выступила в 1906 году «Минская речь». В фельетонном описании родительского собрания есть нечто странно узнаваемое: то ли это было в начале века двадцатого, то ли — вчера…

Очерк родительской субботы

Большая светлая зала, а в ней маленькая кучка учащихся и родителей.
У первых вид такой, каким он должен был быть у графа Витте, когда он еще не знал, как спасти Россию, у последних — вид Рахили, плачущей о чадах своих.
Они собрались на совещание. Это и есть родительская суббота.
Поднимается председатель и, грустным взором окинувши собрание, начинает:
— Господа! Мы собрались затем, чтобы обсудить весьма серьезный вопрос.
Тут он делает небольшую паузу, чтобы дать возможность собранию проникнуться сознанием важности момента.
— Тяжелое время переживает школа. Школьные устои рушатся. Признаки разрушения видны во всем, но всего яснее они в отношениях учащихся к школе. Я перечисляю только некоторые из них. Ученики массами опаздывают на уроки, не носят с собой учебных принадлежностей, в классе во время урока разговаривают, расхаживают по классу, то входят в класс, то выходят, целым классом отказываются отвечать уроки. Если их спросить: «Что все это значит?» — они или молчат, или дают понять, что все это так и должно быть. Если так будет и дальше — школу придется закрыть. Что за причина такого явления — нам, учителям, неизвестно. Что сделать, чтобы этого не было — не знаем. Вот мы и просим вас, родителей — помогите нам, научите, что делать.
В зале тишина и молчание. Никто не решается выступить первым.
— Что же, господа, — спрашивает председатель. — Неужели никто ничего не скажет?
Поднимается один из родителей.
— Сколько учеников ежедневно опаздывает в класс?
— Около ста, — докладывает секретарь.
— А сколько всего учеников?
— Около 800.
Родитель просит карандаш, клочок бумаги и минуту терпения. Он делает какие-то вычисления и объявляет:
— 100 на 800 — это ровно 12 и 1/2 процента.
Затем он садится с видом человека, сделавшего все, что было в его силах, и с сознанием, что сделанное им — далеко не пустяк.
Председатель соглашается с математическою правильностью расчета, но недоумевает, к чему он сделан.
Внимание привлекает родительница, выражающая желание сказать свое слово с видом человека, знающего то, чего никто не знает.
— Теплое отношение учащих к учащимся, — говорит она, — вот в чем спасение. Теплоты надо, теплоты, а остальное — приложится.
Просто и ясно.
Но эта простая формула не встречает сочувствия. Напоминание о необходимости теплого отношения к учащимся обдает учащих холодом, а со стороны родительской в него вносится существенная поправка.
— Теплое отношение! — говорит следующий оратор. — Чего же лучше. Это я понимаю, но только в виде доброй порции горячих.
Поправка выслушивается собранием в молчании. Председатель начинает догадываться, что родители сказали все, что могли, и больше им уже нечего сказать.
— Кто еще? — повторяет он, и в тоне его можно уловить отзвук надежды, уже подозревающей возможность обмана.
— Кто еще? — в третий раз спрашивает он уже совсем безнадежно и, не дождавшись ответа, звонит в колокольчик.
Этот троекратный возглас и звон колокольчика напоминают такие же возгласы и стук молотка судебного пристава, за бесценок продавшего с аукциона драгоценную вещь.
Собрание расходится.

Определенно укажу на то, что не встретилось в Книге для записи проступков учеников Минской гимназии:
а) употребление алкогольных напитков;
б) участие в массовых драках (типа «гимназия на гимназию» или «гимназия на коммерческое училище».
Вообще можно допустить, что где-то имелись в небольшом количестве идеальные дети. Очевидно — в тех элитарных закрытых пансионах, где писалось не суровое «Кондуiтъ», а «Le certificat de Bonne Conduite» (свидетельство о пристойном поведении). О таких детях оставила воспоминание русская эмигрантка Нина Берберова:

«Мисси воспитывала их, как воспитывали ее около полувека тому назад в Англии и как она сама воспитала Муру и ее двух старших сестер двадцать лет тому назад в Черниговской губернии, а потом в Петербурге, в доме Игнатия Платоновича Закревского, чиновника, служившего в Сенате. Она научила их отвечать, когда спрашивают, самим разговоров не начинать, вопросов не задавать и чувств не высказывать, а если нужно на горшок, то шепотом попросить позволения вымыть руки. Не шуметь, ничего не трогать, пока не дадут. Дети были здоровые, выросшие на свежем масле, куриных котлетах и белой булке…»
Но, похоже, к нашим минским героям подобные характеристики не относились.

Оставить комментарий