ГИМНАЗИЯ У ПЕРЕКРЕСТКА

X. ДОСЬЕ НА САМОГО СЕБЯ

Держу в руках ученический дневник второклассника одной из варшавских гимназий Петра Фомина. В фонде Минской мужской гимназии Национального исторического архива Беларуси этот документ сохранился по причине особых военных обстоятельств. В 1915 году родители Пети в связи с беженством подали прошение о приеме их сына в нашу гимназию, но, вероятно, планы изменились, а приложенный к прошению дневник остался навсегда в минском архиве.

Обычный этот дневник (официально — журнал для записывания уроков) ценен тем, что вполне четко отражает систему, в которой существовали гимназисты. Оставим в покое Петины двойки по чистописанию и тройки по латыни, а совершим экскурсию вдоль частокола правил учебы и поведения.

Внешне дневник выглядит так, что его внутренний разворот не отличишь от современного на расстоянии вытянутой руки. Такой же формат, так же устроены графы «Уроки» и «Что задано». Разница в том, что, если в современном дневнике напротив названия урока есть одна клетка для отметки, то в гимназическом их целых пять. Оценка дробилась на составляющие с пометками «Устный», «Письменный», «Поведение», «Внимание», «Прилежание».
Но самое интересное то, чем начинен дневник в начале и в конце. Тут не обойтись без постраничного описания.

На открытии дневника (там, где в мою школьную бытность были пропечатаны «Законы юных пионеров») даны тексты коротких молитв «Пред учением» и «После учения». Предлагаются они в четырех вариантах — для представителей разных вероисповеданий.
Следом идет список членов Царствующего дома Романовых. Его надо было знать наизусть. Страница восьмая — табель-календарь, девятая — адрес ученика и его родителей.

Затем на семи страницах мелким шрифтом напечатаны «Правила для учеников гимназий и прогимназий ведомства Министерства народного просвещения». Утверждены были правила еще 4 мая 1874 года и, значит, к 1914 году действовали уже целых сорок лет. Ограничения, например, такие:

Строжайше воспрещается посещать оперетты, фарсы, маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения, а равно всякого рода публичные и увеселительные места, посещение коих будет признано опасным или неприличным со стороны ближайшего начальства. <…>

В театрах воспрещается выражать сочувствие или несочувствие игре исполнителей. <…>
Воспрещается посещать станции железной дороги, публичные лекции, судебные заседания. <…>
Вне дома быть всегда в одежде установленной формы. Воспрещаются длинные волосы, усы, борода, пенсне, перстни, кольца, тросточки, хлысты, палки. <…>
Наверное, большинство статей этих правил можно назвать драконовскими, однако укажем на те требования, которые не могут не вызвать понимания и сегодня:
Учащимся гимназий воспрещаются всякого рода игры на деньги, продажа и мена книг и вещей.
Воспрещается употреблять крепкие напитки и курить табак где бы то ни было.
Представилось мне, какой ханжеский вопль — «В советской школе этого не может быть, потому быть не должно!» — раздался бы, вздумай кто-нибудь огласить схожие требования в школе брежневской эпохи.

Чересчур были прямолинейны правила классической гимназии? Возможно. Но зато они не оставляли места кривотолкам. И в этом же смысле честными были правила скаутов, в которых четко предписывалось «не пить и не курить», — намного честнее, нежели расплывчато-розовые законы и уставы пионеров и комсомольцев.
Упомяну еще один, совершенно замечательный, на мой взгляд, пункт дореволюционных правил:
При встрече на улице с преподавателем гимназии ученик обязан снять головной убор.
Эх, что тут говорить… Научить бы сегодня некоторых наших старшеклассников при встрече с учителем хотя бы сигарету изо рта вынимать…
Вернемся к дневнику. Две страницы занимает годовое распределение (так тогда называлось расписание) уроков и экзаменов и следом на семидесяти страницах идут точно такие же, как и сегодня, недельные раскладки уроков.
Страницу 95-ю занимает годовое «Свидетельство о поведении, внимании и прилежании». Сей открытый документ предназначался для родителей, и его не надо путать с секретной «кондуитной карточкой», хранившейся в гимназии. Соседняя страница отведена под «Замечания классного наставника об успехах, прилежании и поведении», которые оформлялись по итогам каждой четверти.

Целых четыре страницы затем отданы «Проступкам ученика и взысканиям». Можно предположить, что некоторая удаленность этого раздела от страниц с ежедневным расписанием давала гимназистам определенные преимущества. Это сегодня «замечания» пишутся рядом с оценками — на полях. А тогда папаша, выпоров своего оболтуса за двойку по арифметике, мог не заглянуть в конец дневника и не обнаружить, что сынок сегодня еще и подрался на перемене.

Следующие четыре страницы — «Причины пропусков уроков»… У читателя еще не рябит в глазах от бюрократического частокола? Прошу терпения…
На 107-й странице помещено особое «Свидетельство о говении». Означало оно то, что гимназист прошел комплексный, если можно так выразиться, ежегодный обряд «приготовления к таинству причащения»: постился, посещал все церковные службы по крайней мере в течение одной недели и т. д. Если кто-то помнит по советской школе обряд т. н. «Ленинского зачета», то может сравнить… Оформлялось свидетельство о говении в приходской церкви, и без него мальчика на учебу в гимназию, а равно и взрослого на службу в госучреждение, могли попросту не пустить. Михаил Пришвин в повести «Кощеева цепь» отразил заботы родственников о религиозном «оформлении» гимназиста-приготовишки:

— Необходимо свидетельство о говении, — говорила тетушка Калиса Никаноровна, — неужели он у тебя еще не говел?
— Не говел, — какие у него грехи, вот еще глупости!
— Ну, да, конечно, ты ли-бе-рал-ка, а все-таки без свидетельства в гимназию не примут. Веди сегодня ко всенощной, сговорись с попом: он как-нибудь завтра его исповедует.
Нередко добывание свидетельства превращалось в бюрократическую процедуру со всеми, так сказать, издержками. Старый московский гимназист Г.Газданов оставил воспоминания такого рода:
Отец Иоанн сказал мне, что необходимо осенью принести в гимназию свидетельство о говении, иначе меня не переведут и оставят на второй год. Дядя мой, Виталий, скептик и романтик, сказал мне:
— Возьми десять рублей и пойди к этому долгогривому идиоту. Попроси у него свидетельство о говении. В церковь тебе нечего ходить, лоботрясничать. Просто дай ему деньги и возьми у него свидетельство. <…>
— Нельзя сейчас, — сказал священник, начиная сердиться на мою непонятливость.
Тогда я вынул десять рублей и положил их на стол, а на священника не посмотрел, потому что мне было стыдно. Он взял деньги, засунул их в карман, отбросив полу рясы и обнаружив под ней узкие черные штаны со штрипками, и позвал: — Отец дьякон! — Из соседней комнаты вышел дьякон, жуя что-то: лицо его было покрыто потом от сильной жары, и так как он был очень толст, то пот буквально струился с него; и на его бровях висели светлые капельки.
— Выдайте этому молодому человеку свидетельство о говении.
Дьякон кивнул головой и тотчас написал мне свидетельство — особенным квадратным почерком, довольно красивым.

Следующие четыре листа дневника представляют собой четыре отрывных бланка «Отпускного билета». Только при наличии такой бумаги, подписанной начальством, гимназист имел право куда-либо выехать из города. К слову, в Книге записей проступков учащихся Минской гимназии отражен пример: один из учеников ездил на похороны отца в Брест-Литовск без отпускного билета и был наказан снижением оценки по поведению за четверть.

Дневники гимназистов старших классов дополнялись бланком разрешения директора давать частные уроки. Та старая гимназия отвечала за качество подготовки своих учеников!
И завершает дневник лист, который, верно, единственный вызывал у его владельца чувство бережной нежности. Он поделен на отрезные билетики, где в каждом пропечатано:

Ученику … класса … гимназии разрешается сего … дня 191… г. быть в … театре.
(место печати.) Инспектор…

Целых восемь штук «увольнительных» в театр. На весь год!
Полицейщина, отсутствие демократических свобод… Слова эти из учебника истории, похоже, стерлись. Но, увы, гимназист начала двадцатого века (а это мог быть молодой человек 18–20 лет, которого официально положено было называть «господин») мало чем отличался в смысле свободы передвижений от крепостного крестьянина.

Это сегодня какой-нибудь восьми­классник-фанат свободно шляется по стране вслед за любимой футбольной командой или рок-группой, и, если он не швыряет в людей бутылки и не малюет на стенах аэрозольные лозунги, то милиции до него дела нет. А в начале прошлого века всякий городовой обязан был подойти к внушающему сомнение ученику, изучить герб на его фуражке («Тэк-с — иногородний») и потребовать: «Позвольте-ка, господин гимназист, ваш дневник и отпускной билет… Не имеется? Без дозволения начальства путешествуете? Тогда пройдемте в участок, откуда вас препроводят обратно к папаше с мамашей».

Вот такой был ученический дневник — фактически и паспорт, и персональное «оперативно-надзорное» дело. Административная «гениальность» этого документа состояла в том, что он должен был постоянно находиться в ранце — при владельце. Достигался тот эффект, что всякая начальствующая сошка, начиная с уровня станционного жандарма или околоточного надзирателя, могла ухватить юношу за дневник, как за шиворот. Ну и каково было, представьте, таскать каждый день это досье на самого себя?

Оставить комментарий