ГИМНАЗИЯ У ПЕРЕКРЕСТКА

IX. ЧЕСТНЫЙ ПЕДЕЛЬ ЗЕНОН МИНИЧ

В конце 1920-х годов советский писатель Лев Кассиль создал блестящие, охотно усваиваемые массовым читателем повести «Кондуит» и «Швамбрания». Есть в них такие подробности:
«Трудно, почти невозможно описать все, что творилось в Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались парами и поклассно. Отрывали совершенно на нет полы шинелей. Ломали пальцы о чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа...

Старшеклассники (о, эти господствующие классы!) дрались с нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких за ноги и лупят друг друга нашими головами. Впрочем были такие первоклассники, что от них бегали самые здоровые восьмиклассники. <…> На пустырях играли в особый «футбол» вывернутыми телеграфными столбами и тумбами. Столб надо было ногами перекатить через неприятельскую черту. Часто столб катился по упавшим игрокам, давя их и калеча. <…> В классах жевали макуху (жмых), играли в карты, фехтовали ножами, меняли козны и свинчатки, читали Ната Пинкертона. На некоторых уроках половина класса стояла у стенки, четверть отдыхала и курила в уборной или была выгнана из класса. За партами лишь кое-где торчали головы. В классах жгли фосфор — для вони. Приходилось проветривать класс, и заниматься было невозможно…».

Буйства в школе с чувством живописали в своих воспоминаниях также другие мастера слова — от Игоря Северянина до Михаила Пришвина. Однажды, например, второгодник Северянин вместе с приятелем, тоже шалопаем, приобрел на рынке жеребенка (деньги водились) и загнал его на верхний этаж здания училища…

Такое всегда читается с удовольствием. Современнику пр謬ят¬но сознавать, что в прежней школе учились еще большие разгильдяи, чем он сам. Мол, только и делали, что курили и дрались.
Вышеописанное относится, примерно, к 1900-му году. Явления столетней для нас давности. Ну, а как в далеком девятисотом году повествовали о прежней школе? Временной «параллакс» дает удивительный эффект!

Изданный в 1903 году к столетию заведения «Краткий исторический очерк Минской мужской гимназии» содержал смачные описания безобразий, «имманентных» минской губернской школе конца XVIII века, которая в свою очередь образовалась из школы иезуитского коллегиума (все они считались предшественницами нашей гимназии):

«После обычной исповеди в День святого Станислава 16 ноября 1791 года ученики старших классов, переодевшись в женское платье, устроили ночью в кабаке шумное гулянье. В ближайшее же воскресенье все они были поставлены во время обедни на колени под лампой. А 1 февраля 1792 года переодетые ученики старших классов устроили дебош с обильной выпивкой. 25 учеников получили за это по 20 розог каждый. Один из наказанных, ученик пятого класса Гурский, 4 февраля 1792 года выстрелил через окно в учителя Яворского. Следствие по этому делу вызвало в среде учеников сильное волнение: они стали собираться по кабакам для совещаний, а потом подняли форменный бунт. Чтобы их арестовать, руководство школы было вынуждено обратиться к воинскому начальнику. Солдаты подавили бунт. После этого двоих учеников выгнали из школы, еще два были подвергнуты послушанию в монастыре ксендзов Бернардинов: один — на две недели, другой — на три дня».

Назначение подобных очерков и повестей понятно: высмеять старое, подвести читателя к мысли, что теперь-то уж мы правильные. Очевидно, многим людям приятно узнавать, что в прежней школе пили, курили и дрались.

А не получится ли так, что лет через сто кто-нибудь напишет о нашей сегодняшней школе, что в ней только тем и занимались, что нюхали клей и дрались?..

Между тем свойством старой школы было то, что в ней многие вещи называли своими именами. При чтении протоколов педсовета Минской гимназии меня поразила одна цифра: в начале 1914 года 27 ученикам (из 600 всего) была снижена до тройки полугодовая оценка по поведению. Сравните: отыскался бы в брежневскую эпоху директор школы, который бы в отчете «показал», что у него 5 процентов учащихся имеют тройку по поведению?.. Помнится, в моей образцовой «английской» школе наличествовал один скверный парнишка с явными задатками уголовника (позже он действительно оказался в колонии для малолеток), так вот ему единственному снизили на балл годовую оценку по поведению, а преподнесли этот факт как исключительную трагедию школьного коллектива.

Дореволюционная гимназия интересна рычагами и балансирами системы «Можно и Нельзя». Во-первых, в ней действовал знакомый нам институт классных наставников. Из полутора десятка штатных преподавателей каждый отвечал за один из классов.

Вот, например, Сергей Антонович Лавринович — учитель математики и физики, член педагогического совета Минской гимназии, классный наставник выпускников 1914 года. На фотографии в памятном альбоме он весь из себя благородно-красивый, даже фрак надел вместо форменного сюртука. Наверное, чтобы не выглядеть чересчур казенным — пресловутым «человеком в футляре». В числе почетных обязанностей классного наставника были беседы с родителями в стенах школы, контроль за выдачей книг из библиотеки, составление проектов аттестаций учащихся.

Однако Лавринович не таскался (упаси Боже!) по квартирам гимназистов, не занимался собственно «отрицательными моментами поведения». Педагог с университетским значком работал в белых перчатках. Это примерно, как в армии: командир роты отвечает за общий морально-боевой дух, а за тем «духом», который исходит от портянок конкретного солдата, следит старшина.

Поэтому в той давней гимназии имелась особая должность, которой в современной средней школе нет: помощник классного наставника (в обиходе его иногда называли классным надзирателем). Подобие этой должности можно отыскать в средневековом университете — так называемый педель, а также в вузе советской эпохи — помощник декана по воспитательной работе.

В нашей гимназии помощником классного наставника был Зенон Данилович Минич. Этот служитель стоял на промежуточной ступени между техническим персоналом школы и педагогами. Держали его для той работы, выполнять которую дипломированные педагоги брезговали. Минич реализовывал доведенную в империи до виртуозности методику надзора за гимназистами.

Помощник классного наставника (в 1914 году таковых в гимназии было трое) продолжал следить за молодежью и вне стен заведения. Улица и наемная ученическая квартира, городской сад и цирк, кинематограф и кухмистерская — везде рыскал Зенон Минич. При всем том был он давним выпускником нашей же гимназии (а, значит, имел понятие о традиционных уловках минских школяров) и состоял в чине надворного советника, что соответствовало армейскому подполковнику и давало право на личное дворянство.

Благодаря Миничу пополнялась новыми фактами особая Книга для записи проступков учащихся. Сохранился текст его доклада директору гимназии о революционной сходке старших классов 4 октября 1905 года: «…насколько можно было понять, суждение велось на политической подкладке».

За этим примером просматривается одно характерное обстоятельство. Сходка, как явствует из архивных документов, прошла за закрытыми дверями в гимнастическом зале. В начале собрания старшеклассники удалили директора и всех прочих «посторонних». Но тогда каким образом Минич узнал содержание речей? Вывод один: имел Зенон Данилович агентуру среди самих же учеников…

В общем было так, как об этом сказал современник эпохи: «Что такое надзиратель в школе? Это не только жалкий, но и вредный в воспитательном отношении человек… Тот самый городовой, который стоит на углу и в котором вы видите полезного охранителя порядка, сделался бы вам невыносим, если бы вздумал следовать за вами всюду по пятам… Такое же впечатление в большинстве случаев производит надзиратель на воспитанников». (В.Д.Сиповский. О школьной дисциплине. СПб. 1910)

Только вот ведь какая штука: благородно-чистый Лавринович был бы ничем без «грязной» работы Минича. Удобное распределение ролей. Есть Сергей Антонович — Педагог с большой буквы, и есть Зенон — подлец и мерзавец, плюйте на него!

Наверное, в старой школе это было по-своему честным и уж во всяком случае откровенным — содержать внутреннюю полицию.

Оставить комментарий