ГИМНАЗИЯ У ПЕРЕКРЕСТКА

VI. Тузы и валеты Большого педсовета

Чиновники казенной палаты — черви, губернское правление — трефы, служащие по министерству народного просвещения — бубны…
Антон Чехов, рассказ «Винт»

Вот, кажется, единственный минский педагог, удостоенный персональной статьи в дореволюционном энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона:
Смородский Александр Павлович, родился в 1850 году — писатель; окончил курс в Санкт-Петербургском историко-филологическом институте. Главные его труды: «Десять лет в жизни Минской гимназии, 1875-1885 годы» (Минск, 1885), «Пространство и города Минской губернии» (Минск, 1888), «По поводу 50-летия воссоединения униатов с православной церковью» (Минск, 1889), «Осушение Полесья» (Минск, 1889), «Кустарные промыслы в Минской губернии» (Минск, 1890), «Минский театр и его прошлое» (Минск, 1891), «Летопись города Минска» (Минск, 1891 и 1892), «Столетие Минской губернии» (Минск, 1892); «География Минской губернии. (Родиноведение)» (с картой, Минск, 1894).

Брокгауз отмечал Смородского только как писателя, автора краеведческих и научно-популярных книжек. Ну а мы подчеркнем, что этот человек был преподавателем языков, вел минских гимназистов к вершинам классического образования.

До чего колюч взгляд из-под очков. Кажется, что вот сейчас Александр Павлович поднимет тебя из-за парты.
— Ну-с, милостивый государь, объясните изречение философа Бианта «Omnia mea mecum porto»… Затрудняетесь? Тогда извольте расстегнуть ранец — «все свое ношу с собой» — и достаньте ученический дневник…

Однако, наверное, попытка угадать в Смородском образ этакого сухаря-латиниста — едва ли не чеховского Беликова — была бы ошибочной. Александр Павлович — не просто старожил Минской мужской гимназии, а замечательный тип педагога-труженика. Полагаем, что только по причине отсутствия в губернском городе высшего учебного заведения он не стал ученым университетского образца.

Известно об этом человеке то, что дорогу в жизни он пробил себе сам. Просматриваю в архиве личное дело заслуженного преподавателя русского и древних языков А.П.Смородского.
Сын православного священника, родился 6 ноября 1850 года. Имения нет. Учительствовал 34 года. Супругу звали Верой, сын Борис родился 1 мая 1906 года (существуют ли потомки Смородского?). «Был ли в походах против неприятеля и в самих сражениях и когда именно?» — «Не был»…

К слову, «Смородский» — типичная семинаристская искусственная фамилия. В былые времена учащимся духовных семинарий по ходу учебы могли не раз (!) менять фамилии в зависимости от их успехов и прилежания. Хорошие ученики получали благозвучные прозвания, часто за основу брались упоминаемые в Библии благородные растения: Кедров, Лавров, Виноградов. Напротив же, скверные семинаристы отмечались фамилиями, образованными от названий «скверных» растений: Пырьев, Осокин, Крапивин…

Небогатый попович Смородский дослужился до чина статского советника (гражданского полковника), кавалера орденов Владимира 4-й степени, Анны и Станислава 2-й и 3-й степеней. Награжден Серебряной медалью в память царствования императора Александра III и Темно-бронзовой медалью за труды по всеобщей переписи населения 1897 года. Еще награда: Серебряная медаль Российского Красного Креста «В память Русско-японской войны 1904-1905 гг.» — за благородные труды в тылу.

Служебное и научное поприще Смородского: в 1876 году, мая 31-го дня, по окончанию курса наук в Императорском Санкт-Петербургском историко-филологическом институте назначен с званием учителя древних языков в Минскую гимназию. С 1880 по 1882 год также преподавал историю в Минском реальном училище. С 1887 года одновременно секретарь Минского губернского статистического комитета. С марта 1898 года имел диплом на звание действительного члена Русского гео­графического общества.

Александр Павлович вошел в историю как один из инициаторов создания в 1908 году Минского церковно-археологического комитета. Столетие этого учреждения отмечается нынче.
Существенно важно то, что много лет Смородский был ответственным за издание ежегодных «Памятных книжек Минской губернии», помещал в них свои статьи. Только за это какую-нибудь улочку или переулок в Минске стоило бы назвать его именем. А то, что, по оценкам некоторых библиографов, «ряд его статей написан в великодержавном духе»…

Например, мне, современному исследователю, этот «дух» кажется просто инертным газом (мало ли кто, когда и в каком духе вынужден был писать!). Надо не принюхиваться, не уподобляться бездарному следователю НКВД, а видеть полезные человеческие труды. Важен прежде всего колоссальный объем историко-географических, статистических сведений, которые за десятилетия обработал и опубликовал Смородский.

Историк, географ, краевед, языковед, статистик — едва ли кто-нибудь на рубеже XIX-XX веков знал Минскую губернию (а была она много обширнее нынешней столичной области) лучше, чем А.П.Смородский. В декабре 1914 года рукописным научным наследием Смородского интересовался в сохранившемся письменном запросе Петербургский историко-филологический институт.

Штрих к биографии: директором реального училища, где по совместительству преподавал Смородский, был И.И.Самойло — отец известного публициста и литературного критика Владимира Самойло, который в свою очередь готовил Янку Купалу к поступлению в это учебное заведение, а также помог поэту впервые опубликоваться в «Северо-Западном крае». Несомненно, Смородский принадлежал к кругу той разночинской минской интеллигенции, с которой общался будущий великий поэт.

Умер Александр Павлович 10 октября 1910 года. Кончина, по свидетельству одного из современников, случилась в клубе за преферансом. Так тоже бывает. Судьба провинциального ученого, которому только из-за внешних обстоятельств не выпало стать университетским профессором…

Были двое членов педагогического совета гимназии, которых иначе как «заклятыми друзьями» назвать невозможно. Один из них в выпускном фотоальбоме 1914 года занимает почетное место — директор Сергей Васильевич Преображенский.

Выпускник историко-фило­ло­гического факультета Московского университета, действительный статский советник (гражданский генерал), кавалер орденов Владимира 4-й степени, Анны и Станислава 2-й и 3-й степеней, награжден также медалью в память царствования императора Александра III. Чин у Преображенского был выше, а персональных наград насчитывалось меньше, чем у его подчиненного учителя Смородского (так бывает в армии, где, допустим, начальник полковой разведки может иметь больше орденов, нежели командир полка). Жалованья получал 3800 рублей в год, плюс казенная квартира.

Назовем Преображенского человеком нелегкой директорской и педагогической судьбы. Именно на его долю пришлись драматические события в гимназии 1905-1907 годов.
А вот другой педагог — вечная головная боль директора.
Из сохранившегося черновика письма Преображенского, адресованного попечителю Виленского учебного округа тайному советнику Алексею Андреевичу Остроумову: «Хотя Николай Иванович Заседателев в течение своей 13-летней педагогической деятельности успел перебывать в 7 учебных заведениях, где мог бы научиться многому, однако же, оказывается…»

Да, оказывалось, что этот стриженный под нуль толстяк, который сегодня чем-то напоминает образ Платонова в исполнении актера Александра Калягина в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино», был злейшим оппозиционером директора Преображенского.

Человек с самой что ни на есть разночинской фамилией — Заседателев. Педагог-словесник. Выпускник историко-филологического факультета Казанского университета. Годового жалованья в общей сложности 2750 рублей. Имел единственный весьма скромный орден Станислава 3-й степени. И чин надворного советника — седьмая позиция в табели о рангах.

Николай Иванович входил в число членов педсовета гимназии, а значит, способен был кое на что влиять. Прежде всего — на круг чтения учеников, на их культурное и гражданское развитие. Учителя, подобные Заседателеву, безусловно подразумевались в циркуляре попечителя учебного округа, который директор гимназии получил в конце 1910 года:

Спешно. Совершенно секретно
Считаю нужным сообщить для руководства и неуклонного исполнения, что ввиду имевших место злоупотреблений памятью великого писателя Л.Толстого для незаконных деяний никакие чествования памяти этого писателя не должны быть допущены. <…>

По сохранившимся воспоминаниям, большинство учеников испытывало симпатию к Заседателеву за его увлечение Львом Толстым и творчеством поэтов-декабристов. Да и, наверное, не только за это. Групповые памятные снимки гимназистов — непременно в компании с «дорогим Николаем Ивановичем».

Директор гимназии Преображенский являлся прежде всего чиновным администратором. И, следовательно, закладывал. В смысле — доносил на своих подчиненных более высокому начальству.

А словесник Заседателев был интеллигентом демократического толка. И, следовательно, закладывал тоже. Но в смысле — попивал.
Как тут не вспомнить пострадавшего «за Толстого» учителя Бачея из автобиографической повести Валентина Катаева «Электрическая машина». Душили вольнолюбивых педагогов одинаково и в Одессе, и в Минске. И пили они горькую водочку тоже, надо думать, одинаково. Атмосфера была тем тяжелее, что соглядатаями за педагогами понуждали становиться некоторых учеников.

Именно в таком контексте я вижу одно происшествие на уроке литературы, которое потом долго и пристрастно разбирали на педагогическом совете. Случилось так, что, войдя в класс, Заседателев вдруг поднял некоего ученика и во всеуслышание заявил о нем:

— Труслив, как заяц, блудлив, как кошка!
Не предупреждал ли этим Николай Иванович всех прочих в классе о каком-то малодостойном занятии их соученика?..

И, должно быть, с каким торжеством отмечал все «вывихи» Заседателева его превосходительство господин директор гимназии! Листая протоколы заседаний педсовета, где отражено, как Заседателев и Преображенский пикируются то по вопросу приобретения книг, то о выборах библиотекарей ученической библиотеки, я все доискивался апогея этого противостояния. И нашел…

Только это не протокол, а собственноручный черновик письма Преображенского, покоящийся среди архивных бумаг 1907-1910 годов:

Секретно
Его Превосходительству г. Попечителю Виленского учебного округа

Имею честь донести Вашему Превосходительству, что 11 апреля по поручению г. Начальника губернии ко мне явился… (Кто именно явился — густо замазано чернилами. Агентуру нельзя выдавать! — С.К.) и заявил следующее: 10 апреля в цирке преподаватель вверенной мне гимназии г. Заседателев, находясь в совершенно нетрезвом виде, вел себя во время представления так, что потребовалось вмешательство полиции. Встав у входа на арену, г. Заседателев вмешивался в исполнение клоунами своих номеров, командовал им, размахивал руками и проч.

Попытки Полицейских (именно так — с большой буквы. — С.К.) чинов водворить г. Заседателева на его место были безуспешны, как не имели результаты и просьбы, обращения (предыдущие два слова зачеркнуты) увещания его со стороны учеников гимназии, присутствовавших в цирке. Выведенный из цирка и усаженный на извозчика, г. Заседателев в присутствии собравшейся толпы народа позволил себе громко выражать весьма некрасивые пожелания по адресу супруги г. Минского Губернатора и самого г. Губернатора.

А, ей-богу, понятен и даже чем-то симпатичен мне Николай Иванович. Есть в нем что-то нашенское, из застойных лет знакомое, «диссидентское», с надрывом!

Юношество не позволено учить, как совесть велит, так вот — нате вам! В цирке на виду у всего Минска буду клоунов наставлять. Сам стану обер-клоуном! Смейтесь надо мною! И чихал я на всех, в том числе и на г-на губернатора с его дражайшей половиной!

Представим подобную картину полвека спустя: крепко выпившего преподавателя одной из минских СШ выводят из цирка (был коллективный культпоход), усаживают в такси, а он вырывается и на углу Ленинского проспекта и улицы Янки Купалы дает публичную «оценку» первому секретарю горкома партии.

Где бы очутился назавтра этот советский педагог?..

Но, что бы вы думали, случилось с Заседателевым после происшествия в цирке? Уволили его с педагогической службы с волчьим билетом?.. Ничего подобного! Получив очередное «последнее предупреждение», Николай Иванович остался работать в гимназии.

Читаю протоколы заседаний педсовета за 1914 год и вижу, что Николай Иванович по-прежнему ругается с начальством. Ругается теперь уже с новым директором гимназии Григорьевым (сменил Преображенского в 1913 году). Все-таки трудно нам сегодня понять, как жили люди при проклятом царизме в губернском городе Минске…

А единственное, что радует в той давней «цирковой» истории, — поведение учеников Николая Ивановича. Не отвернулись они, не похихикали подло, не бросили своего учителя в приключившуюся скверную минуту, а, как сумели, выручили. Фактически это была демонстрация минских гимназистов — уберечь от полицейского участка опального педагога. Означает это то, что на уроках Закона Божьего они вполне усвоили мораль библейской притчи о недостойном сыне патриарха Ноя — Хаме, который насмехался над слабостью своего отца.

При взгляде на эту компанию преподавателей-священнослужителей по­чему-то возникает непотребная мысль о партнерском четырехугольнике для карточной игры в винт.

Открывающим роббер тут, несомненно, мог бы стать отец Димитрий — настоятель домовой гимназической церкви, член педсовета. К слову, жалованья он имел 2800 рублей в год, о чем мог только мечтать рядовой приходской священник.

Закон Божий при официальном главенстве православия преподавался в гимназии по группам — сообразно церковной принадлежности учащихся. И если бы, допустим, подобралась группа учеников-буддистов, то им бы тоже назначили собственного законоучителя. В гимназии обычной была ситуация, когда, допустим, классный наставник — православный, строго взыскивал с ученика-мусульманина за пропуск его молитвенного обряда.

Впрочем, надо думать, что «Боже, царя храни» звучало одинаково в любой конфессиональной интерпретации.

Оставить комментарий