ГЛУХАЯ ПОРА ЛИСТОПАДА

События осени 1917-го в зеркале демократической печати Беларуси

4. УЧРЕДИЛОВКА И ПОДПОРУЧИК МИЦКЕВИЧ

В октябре 1917 года газета «Вольная Беларусь» готовилась к выборам во всероссийское Учредительное собрание. Почти в каждом номере печатался призыв к читателям голосовать за кандидатов из партийного списка № 13 — Белорусской социалистической громады:
Ниже шел перечень кандидатов, в котором приводились краткие характеристики выдающихся белорусских социалистов, указывались их адреса и род занятий. Воспроизводим тот исторический документ в добуквенном соответствии оригиналу:

Соцыялiстычная грамада вы­стаўляе гэтакiх кандыдатаў:

1) Прушынскi Аляксандр Вла­дзiмiраў, — беларускi паэт, ад­быў 9 год ссылкi за зямлю i волю народа. (Мiнск, 2-я Мiкалаеўск., 6).
2) Петроўскi Базыль Петраў (Масква, Перэведзероўка, 12). — Ра­ботнiк i лiтэратор. Родам з Капыля.
3) Лёсiк Язэп Юркаў, (Мiнск, Захараўск., 18).
4) Жылуновiч Змiтрук То­дараў, (Петроград, Знаменская, 36-54.) Работнiк, канторшчык. Беларускi пiсьменнiк. Родам з Капыля.
5) Мiхайлоўскi-Рак Сымон Аляк­сандраў, салдат Х армii, вучыцель.
6) Мамонька Язэп Аляксеяў, салдат, ХII армii. Родам са Случчыны.
7) Тарашкевiч Бронiслаў Ада­маў, (Петроград, Знаменская 36-54) Сын селянiна с-пад Вiль­нi, кандыдат фiлолёгii.
8) Турук Тодар Тодараў, (Масква, В.-Лубянка, Зрэценск., 6). Вучыцель Мiнскай гiмназii. Родам з Новагрудчыны.
9) Адамовiч Вячэслаў Ан­тонаў. (Мiнск, Мiхайлаўская, 21). Даўнейшы рэдактар «Северо-Запад. Телеграфа».
10) Бадунова Палагея Алек­сандроўна (Мiнск, Захароўск., 18) народн. вучыц.
11) Мiцкевiч Канстантын Мi­халаў (Якуб Колас). Вядомы паэт Беларусi з Мiкалаўшчыны, Мiнскага пав., падпаручык 292 Александ. полку.
12) Остроўскi Родаслаў Ка­зiмiраў, Слуцк, Камiсарыят. Вучыцель с Случчыны, беларускi працаўнiк.
13) Смолiч Аркадзi Антонаў, агроном, родам з Бабруйскага павету, беларускi дзеяч.

Что?.. Сегодня глаза лезут на лоб от такого соседства персонажей? Под номером 11 в партийном неалфавитном списке указан Якуб Колас — будущий народный поэт БССР, депутат Верховного Совета СССР, лауреат Сталинской премии, а следом идет Радослав Островский — официально проклятый в БССР президент коллаборационистской Белорусской Центральной Рады…

В 1917 году это были увлеченные общей идеей люди, предлагавшие путь, по которому двинулись Финляндия, Литва, позже — Чехия и Словакия, другие страны Центральной и Восточной Европы. То были нормальные социалисты европейской ментальности, которые посматривали на Швецию, но для начала намеревались разобраться с устройством собственного края посредством цивилизованно избранного Учредительного собрания.
Они еще не знали, что большевики, убедившись в своем меньшинстве в «учредиловке», пришлют туда матроса Железняка…

Судьба каждого из этих тринадцати напоминает драматическую повесть. Арестовывать и «прессовать» их начали еще в двадцатые годы (Якуб Колас не исключение), половину замучают к концу тридцатых. Для примера — короткая заметка в газете «Известия» за 1 декабря 1930 года:

ПО СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ

Арестована контрреволюционная группа национал-демократов
МИНСК, 30 ноября. (ТАСС). ОГПУ Белоруссии арестована контрреволюционная интеллигентская группа национал-демократов, состоящая в подавляющем большинстве из бывших эсеров и белогвардейских эмигрантов, вернувшихся из-за границы.

Советское правительство Белоруссии в свое время разрешило возвращение из эмиграции ряду лиц ввиду их заверения добросовестно и честно работать в интересах советского строительства. В действительности эти лица, воспользовавшись оказанным доверием, продолжали свою контрреволюционную деятельность в согласии с зарубежными буржуазными национал-фашистскими организациями и по их указаниям. В числе арестованных — бывшие министры: Ластовский, Цвикевич, Красковский, Смолич, а также Лесик, Некрашевич и другие. Ведется следствие.

И еще про «неизвестного» Якуба Коласа. Нынешней осенью отмечается 125-летие со дня рождения поэта. Однако при всем многотемьи коласовских чтений и юбилейных статей так, кажется, нигде и не обсуждена тема «Константин Мицкевич (Якуб Колас) — офицер старой русской армии».

На военную службу наш герой был мобилизован в 1915-м, а в 1916 году К.М.Мицкевич становится (невероятно для будущего члена ЦК КПБ!) юнкером знаменитого Александровского военного училища в Москве.
Поначалу прапорщик Мицкевич служил в запасном полку в Перми, летом же 1917 года он в звании подпоручика направлен на Румынский фронт. Поэт Якуб Колас — командир пехотной роты, реальный боевой офицер. В этом его кардинальное отличие от какого-нибудь Сережи Есенина, который по протекции был устроен на безопасно-комфортную службу в санитарный поезд и который сам о себе напишет: «Был первый в стране дезертир».

Читаю в «Вольнай Беларусi» репортажи с Румынского фронта подпоручика 292-го Александровского пехотного полка Мицкевича-Коласа и почему-то вспоминаю «Белую гвардию» Булгакова, где поручик Мышлаевский, хотя и ёрнически, но по-своему верно рассуждал: «Если угодно знать, «Войну и мир» читал… Вот действительно книга. До самого конца прочитал — и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер».
Вот и наш Якуб Колас был в 1917 году не «каким-нибудь обормотом», а боевым офицером, награжденным Георгиевским крестом. Он от германца Родину защищал, а не пакостил ей в эмиграции, не филонил в тылу.

Вообще есть чест­ное правило воина, гражданина и просто мужчины: «На службу не напрашивайся, от службы не бегай». Предвоенный политзаключенный Мицкевич-Колас в трудный для страны час не «свалил» куда-нибудь, а ушел на войну. И его фронтовые записки абсолютно правдивы:

З РУМЫНСКАГА ФРОНТУ

<…> Са станцыi мы пашлi ў румынскi гарадок, тут жэ нiдалёка, i адразу папалi ў тую бязталковiцу, катораю так багата наша Расiя. Мы доўга блуталiся па незнаёмых вулiцах, забегалi ў дварэ, падымалi сонных румынаў, каб распытаць у iх дарогу. Румыны нiчога не цямiлi ў нашай гаворцы, хоць старання памагчы нам у iх было многа. Мы пыталi ў iх па сваёму, а яны па сваёму адказвалi нам, тлумачылi доўга, паказывалi i два i тры пальцы.
— Эй, руманэшт! — звяртаўся да румына наш салдат: — унi ест тут этапны камэндант?
— Камэндант! камэндант! — хапаўся румын за гэта адно знаёмае слова i пачынаў тлумачыць.
— Дык дзе ж ён, дзе? — насядаў салдат: — iдзi, пакажы!
Румын iшоў з намi колькi крокаў. Спынiўшыся, зноў па­чынаў тлумачыць.
— Эх, якi бязмозгi румынэшт! — цярпенне ў салдата лопало, i ён урэшцi ня вытрымаў.
— А прападзi ты пропадам! Чорт цябе ведае, што ты лапочаш! Заехаць бы табе па карку, можа б паразумнеў.
Румын здаволена i весела кiваў галавою, думаючы, што ў канцы ўсё ж такi давёў нас да розуму.
Тым часам пачынала сьветаць. Бледна-ясныя стрэлы яшчэ ні выплыўшага з за узгоркаў сонейка разліліся па усходзі і падымаліся ўсё вышэй і вышэй. Прохладзь раніцы павеяла на землю, і ціха скалыхнуліся лісьця высокіх акацыяў. I чулася у іх шэляху шчасьлівае пракананьне таго, што цёмная ноч дае мейсцэ сьветламу дню. Прыгожы шчыток, вытканны з белае воўны лёгкіх хмарак, ужо абсеіваўся золатам праменняў, і ціхая радасьць разлівалася па твару зямлі. Зачаўся дзень.

Чуць толькі ўзышло сонейко, пайшлі другія малюнкі, другія зьявы. Вот дзесь то пачуўся мала знаёмы для вуха свежага чалавека гул, магутны, роўны, даволі прыемны для слуху. Падымаем вочы у гору — нівысока у воздусі плаўна нясецца аэраплян, шыбуючыся у бок нямецкіх пазыцый і забіраючы ўсё вышэй і вышэй. Праз некаторы час з нямецкага боку забухалі гарматы, і цёмныя дымке узрывоў, як невялічкія хмаркі, плывуць вакруг аэрапляна, вынікаючы то вышэй, то ніжэй, то далёка з боку. Клубке цёмнага дыму доўга стаяць у небі і ніахвотна расплываюцца у воздусі. Праз колькі мінут высока-высока паказываюцца нямецкія машыны. Як каршунэ, выглядаюць свой пажытак. Такім жэ парадкам сустрэкаюць і у нас гэтых нязваных гасьцей. Зноў грымяць гарматы, зноў вынікаюць у небі светлыя дымкі ад нашых снарадоў. А пазыцыі тым часам ажываюць, там пачынаецца штодзенная работа зніштажэньня адных другімі. Загулі гарматы на розныя галасэ. Адны грукалі сярдзіта, адрывіста і глуха, бы той упарты баран у сьцену загарадкі, а другія бумкалі з нейкім здушэным звонам, і ад іх стуку балела ў вушах; трэція бахалі, як у кадзь, абернутую дном у ваду, а некаторыя грымелі доўга і працяжна, точ ў точ як далёкі гром. Усе-ж разам рабілі яны некае дзікае ігрышчэ, даўшы поўную волю сваёй прагавітасьці да людзкой крыві. I тым ня меней здалёк у гэтым рэву гармат ёсць нейкае хараство, і ў ём чуецца сіла і магутнасьць, каторымі напоўняецца і садрыгаецца воздух і зямля, тая сьляпая сіла разбурэння, каторая ня ведае ні граніц, ні утрыманьня.

А небо такое пагоднае, прыветнае, яснае! Сонейка шчыра залівае гарачымі стрэламі гэтыя неспакойныя далі. У воздусі пыл, духата, ад каторых некуды схавацца. За горадам, у бок пазыцыяў, высока ў небі, нерухома вісіць прывязаны шар. Здалёк ён выглядае так, як бы які-небудзь сьвяты (даруй Божэ грэх) вывесіў сушыць на сонцы свае порткі. З гэтага шару вядуцца позіркі за тым, што робіцца у ворагоў.

Вечэр паволі абнімае землю, і ціш зыходзе на горы і даліны. Пазыцыі заціхаюць, і толькі дрыготныя пужлівыя агне пачынаюць ізноў вынікаць над гэтымі далямі сьмерці. Захад доўга купаецца і гарыць у жоўта-чырвонай пазалоці і пазірае нейкаю зловешчай і крывавай [х]мараю. <…>
Якуб Колас.
(«Вольная Беларусь» № 26,
26.10.1917)

Экая дерзкая метафоричность присутствует в военных репортажах подпоручика Мицкевича-Коласа!
Пролистайте репортажи Эрнеста Хемингуэя с фронтов Первой мировой, но не найдете такого, чтобы матерчатый аэростат сравнивался с портками, вывешенными для просушки небесным святым.

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о