БОЛЬШАЯ СКУКА

Ну, допустим, звали его Густав и был он… был он агентом тайной полиции Австро-Венгерской монар­хии, мелкой и незаметной сошкой, всю свою жизнь положивший на ревностное служение династии Габсбургов. Но до больших чинов не дослужился, а жизнь уже подходила к концу, и давно уже юношеские пылкие мечты о великих свершениях сменились рутинной тягомотиной и всепоглощающей, ничем не прошибаемой скукой.

В нынешнем, 1912 году он мечтал лишь о скорейшем наступлении года следующего, когда можно будет уйти в отставку с приличным пенсионом за выслугу лет. Тоже скука, но не надо будет, по крайней мере, и в зной и в холод таскаться по улицам, выслеживая разный сброд и выполнять задания, в которых давно уже он не видел ни смысла, ни интереса. Впрочем, начальство, учитывая его годы, в последнее время давало ему поручения не слишком обременительные. Вот сейчас он пас одного русского революционера, находящегося в Вене проездом. Чистая формальность – ведь ясно же, что не будет революционер, разыскиваемый полицией собственной страны, светиться, участвуя в противозаконных акциях в соседнем государстве. Однако выявить его связи, конечно же, нелишне. Да и тот факт, что остановился он в доме одного российского эмигранта в непосредственной близости ко дворцу императора, тоже настораживает…

И вот Густав сидит за столиком открытого кафе на Рингштрасе, не спеша цедит молоко из высокого стакана (самое дешевое из того, что здесь подают, и единственное, что не вредит его желудку), курит трубку, делает вид, что увлеченно штудирует эзотерический журнальчик «Остара» и время от времени скашивает глаза на соседний столик, где его поднадзорный, желтоглазый брюнет в возрасте Христа, с нормальным именем Иосиф, но совершенно непроизносимой фамилией Джугашвили, сидит, погруженный в какие-то свои мысли, и потягивает не то рейнское, не то мозельское.
Возможно, здесь назначена встреча.
Возможно, он кого-то ждет.
Густав тоже ждет, терпения ему не занимать, это одно из его профессиональных качеств. Заполняя ожидание, он цепким взглядом окидывает кафе, подмечая детали окружения, которые, благодаря фотографической памяти, он сможет припомнить и много лет спустя. Если понадобится, конечно. Это тоже профессиональное качество. Он отмечает, что кафе заполнено, за столиками практически нет свободных мест, однако никто не подсаживается к его подопечному, как будто вокруг него разлита аура некой неприступности. Чего-то чуждого или неприятного... Люди уходят, люди приходит, но к столику поднадзорного Йосси, как для краткости окрестил его Густав, никто не приближается. Потом внимание Густава привлекает появившийся в кафе молодой человек с бледным, костлявым лицом и острым носом, с нелепой, спадающей на лоб челкой, с голодным блеском в глазах и в дешевом пиджачке. Весь из себя такой прозрачный. Под мышкой у молодого человека большая папка из твердого картона, из которой он извлекает несколько акварелей и принимается ходить от столика к столику, пытаясь всучить кому-нибудь из посетителей свои шедевры. Большинство сидящих за столиками отмахивается, не глядя, кто-то для приличия берет одну-другую акварель, разглядывает, качает головой и возвращает автору. Молодой человек знаком Густаву. Он не раз видел его на заседаниях разных оккультных обществ и на спиритических сеансах Эрнста Пречше. Разумеется, Густав посещал эти сборища по служебной надобности, однако при этом сам незаметно заразился оккультными идеями, поверил в астральный мир и в реинкарнацию. Не так, чтобы стал восторженным мистиком, но поверил. А вот этот юный художник, тот всему мистическому внимал с расширенными блестящими глазами и, казалось, временами впадал в транс. Однако как же его зовут? Ай, плохо! Ведь хваленая память Густава должна в тот же миг выдать имя, фамилию и прочие сведения, а вот нет… молчит… Да, пора, пора на покой…

Тем временем молодой человек смог таки всучить кому-то одну из своих картинок, на которых, как знал Густав, он чаще всего изображал фасады старинных венских домов и дворцов. Художник тут же спрятал остальные акварели в папку, подошел к стойке, заказал большую чашку кофе и бутерброд, заоглядывался по сторонам в поисках свободного места. Интересно… и куда же он?.. А-а, прямо к столику поднадзорного Йосси, который все так же не спеша потягивает свое вино.

Густав насторожился. Случайность? Или?.. Да нет, ерунда. Что общего может быть у заезжего революционера, и на каторге сидевшего, и в терактах участвовавшего, человека жесткого и практичного, с нищим художником-оккультистом? Молодой человек тем временем наклонился к подопечному Йосси, что-то спросил – из-за гула голосов в кафе слов не разобрать – тот оторвался от своих дум, бросил на художника быстрый, оценивающий взгляд, сделал небрежный, разрешающий жест рукой и вернулся к своим мыслям и своему вину. Художник приставил папку к ножке стола, присел на стул и с жадностью набросился на бутерброд и кофе. Быстро покончил и с тем и с этим, но уходить не спешил, а продолжал сидеть за столиком, только слегка расслабился и откинулся на высокую спинку стула. Густав, поверх страниц журнала, внимательно следил за обоими. Будут ли они разговаривать друг с другом? Может, попытаются незаметно что-то передать друг другу? Но нет, нет… Наметанный глаз и интуиция старого сыщика подсказывали, что между этими двумя нет никакой связи. Сидят себе, думая каждый о чем-то своем, лишь временами косятся друг на друга, как это делают незнакомые люди, случайно вынужденные делить ограниченное пространство. Вот, наконец, молодой человек глубоко вздохнул и поднялся из-за стола, сделав это достаточно неловко. Столик пошатнулся, и поднадзорному Йосси пришлось подхватить стакан, чтобы вино не расплескалось. Он метнул в художника яростный взгляд желтых, тигриных глаз. Но, услышав в ответ робкое «энтшульдиген», лишь пожал не без раздражения плечами и отвернулся. Молодой человек подхватил свою папку с рисунками и поспешил прочь. Только сейчас из глубин памяти Густава выплыло его имя – Адольф Шикльгрубер. Нет, конечно же, нет – смешно даже предполагать, что между этими двумя может быть что-то общее…

Густав вышел на пенсию в следующем году, но заслуженным покоем наслаждался недолго – старая, запущенная болезнь желудка свела-таки его в могилу. Умирая, он надеялся, что места и времена, в которых ему суждено будет возродиться к новой жизни, будут более зрелищными и интересными, чем родимая буржуазно-пристойная и до неприличия скучная Вена… А еще почему-то вспомнил, как на встрече Нового 1901 года и нового XX века его молодые коллеги с энтузиазмом пророчили в наступающем веке, веке науки и всеобщего прогресса, какую-то небывало интересную жизнь, когда, дескать, распахнутся перед человечеством какие-то новые небывалые горизонты и все станет совсем, совсем по-другому. И что же? Вот уже 1913 год на дворе и, кажется, всем ясно, что в лучшем случае наука обеспечит существование сытное и спокойное, но в остальном будет продолжаться все та же осточертевшая тягомотина и царить в этом их хваленом XX веке будет все та же большая скука…
Густав ушел из жизни спокойно и без сожалений…

Оставить комментарий