ЛАМЕНТАЦИЯ ДЛЯ ЖЕЛЕЗНОГО ФЕЛИКСА

88 лет назад 8 августа около 8 вечера в районе Городского сада умолк последний пулемет геройски оборонявшихся бойцов Минского рабочего полка. Белорусскую столицу заняли легионеры Пилсудского. Почти на год установился жестокий оккупационный режим.

Про освобождение Минска летом 1920 года наша газета рассказала 5 июля в очерке «Забытый праздник 11 июля». Но следует вспомнить и вот о чем: чтобы пришел тот праздник, понадобилось пережить катастрофу отступления и интервенцию.

Что мы знаем о белорусской трагедии 1919 года? История спрессована в скучном учебнике как дюжина фамилий из большевистских святцев (Мясников, Кнорин, Ландер etc.) и перечень дат: кто когда каким ревкомом и прочим «комом» руководил. Нет лучшего способа отвратить народ от своего прошлого…

Увы, до сих не издан роман-эпопея и не снят исторический сериал, где бы объяснялось, почему коммунистический вождь Александр Мясников бросил нашу республику в разгар польского наступления и как нам «помогла» приблудившаяся с Украины знатная большевичка Евгения Бош. Вместо этого десятки лет талдычили про Михайлу Калинина, который в июне 1919-го подскочил в Минск с агитпоездом «Октябрьская революция». Вот уж проку от него было…

За неимением другого остаются первоисточники. Предлагаемый читателю документ исполнен в редком жанре: ламентация государственных вождей. В меру образно поясним, что это такое.

Из всех типов письменных обращений наиболее совершенным по форме изложения представляется жалоба (книжн. — ламентация; бел. однокоренное  — лямант). Податель жалобы заинтересован в том, чтобы его творение читали с неизбывным интересом, и оттого стремится писать емко, аргументированно и одновременно доходчиво-образно. Таким образом, жалоба (совр. жарг. — телега) зачастую являет собой вполне литературный очерк событий.

Жалоба (устар. — ябеда), которую вы сейчас прочитаете, во-первых, интересна тем, что была составлена руководителями государства. Документ такого уровня — вещь очень серьезная. Поэтому послание, уместившееся на двух машинописных страницах, позже было выделено в самостоятельное архивное дело с грифом «Совершенно секретно».

Но принципиально необычна эта жалоба тем, что главы одного государства били челом шефу спецслужбы другого государства. Согласимся, что в нормальной практике международных контактов такое невозможно. К кому вообще за пределами своей страны допустимо апеллировать президенту? Как минимум — к Лиге наций, Совету Безопасности ООН (запасной вариант — к Господу Богу).

Да и просто любопытен этот документ, потому что описаны в нем события, происходившие в Минске летом 1919 года. Поясним общеисторическую канву тех событий.

Упоминаемый в тексте Литбел — это объединенная Советская Социалистическая Республика Литвы и Белоруссии, государственное образование февраля-августа 1919 года. Такого рода полупризрачные государства-лимитрофы намеренно «делались» большевиками на бывших окраинах Российской империи — достаточно вспомнить Дальневосточную республику и др.

Председателем Центрального исполнительного комитета (президентом) Литбела являлся Казимир Генрихович Циховский. Председателем Совета народных комиссаров (премьер-министром) — Викентий Семенович Мицкевич-Капсукас. В апреле после оккупации Вильно польскими войсками правительство Литбела переехало в Минск. Здесь действовал Совет Обороны республики в составе Мицкевича-Капсукаса, Циховского, Кнорина, Уншлихта, Калмановича, Бош. Второго мая 1919 года ЦК Компартии Литвы и Белоруссии постановил, чтобы Особый отдел по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией Наркомата внутренних дел Литбела в своей деятельности руководствовался инструкцией Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. С 9 мая особые отделы в Литбеле были переименованы в Чрезвычайные комиссии (ЧК).

Поляки заняли Минск 8 августа 1919 года, но еще 19 мая партийно-советская верхушка эвакуировалась в Бобруйск, а затем в Смоленск и Москву. Литбел тихо скончался в августе 1919-го, а ЦК Компартии Литвы и Белоруссии как несколько менее декоративное образование еще некоторое время пытался руководить подпольем за линией фронта. Впрочем, у его лидеров появилось и время для составления докладных записок — о событиях в Минске лета 1919-го, о процессе эвакуации.

Вчитаемся в строки документа, составленного государственными руководителями, которые на тот момент решили скромно поименовать себя порученцами туземной компартии:

«Председателю ВЧК
Тов. Дзержинскому

Неся на себе ответственность за политическую линию в Литве и Белоруссии, ЦК Коммунистической Партии Литбел ни в коем случае не может взять на себя этой ответственности за политическую линию ЧК Литбел, так как был лишен возможности так или иначе воздействовать на нее. Несмотря на то, что от Президиума ВЧК была получена на имя тов. Мицкевича-Капсукаса телеграмма, согласно которой под его контролем должны были находиться заложники и высказано было пожелание, чтобы партия контролировала действия ЧК, на самом деле ничего нам не удалось на месте добиться: ЧК не желала считаться с партией; действовала совершенно самостоятельно и этими действиями иногда не укрепляла Пролетарской революции, а вредила ей, так как создавала враждебное к нам отношение рабочих масс…»

Здесь прервем жалобу белорусско-литовских революционных вождей на то, что их лишали права полного владения заложниками, и проиллюстрируем что это такое — воскрешенный большевиками варварско-средневековый институт заложничества.
Историки отмечают, что только в Москве летом 1919 года по тюрьмам и концлагерям сидело до 12 тысяч заложников и уже были составлены списки, кого в какой последовательности расстреливать в случае дальнейшего продвижения Деникина.
А вот пример из практики «местных» товарищей. Донесение в Витебский губисполком председателя Суражского уездного исполкома Гончарова, сделанное в сентябре 1919 года (орфография сохранена):

«Постановлено для борьбы с бандитами оперующих по уезду взять с волости по 30-40 человек заложников и в случае попытки на убийство хотя бы одного Советскаго работника немедлено растрелить и взять новых».
Похожая практика была на нашей земле в 1941-1944 годах у немецко-фашистских оккупантов. Только немцы обычно действовали в иной последовательности: сначала обнаруживали в какой-либо деревне гибель своего солдата и уже после хватали безвинных крестьян. Но продолжим ламентацию белорусско-литовских вождей:

«Для иллюстрации бесконтрольного поведения ЧК Литбел считаем нужным привести ряд фактов, о которых известно широким кругам партийных товарищей Литбел.
Еще раньше мы сообщали о расстреле в Минске без уведомления организации двух польских коммунистов: т. Квека и т. Занко, относительно виновности которых нам ничего не могли сказать представители ЧК Литбел. С их делом до сих пор нам не дали возможности познакомиться, несмотря на наше неоднократное обращение.

Расстрел этих двух коммунистов — это только наглядный пример того, как работала наша ЧК и как выполнялись там смертные приговоры. Относительно последнего у нас имеются некоторые сведения. Случайно Член ЦК Мицкевич был один раз на заседании «Тройки» (т. Тарашкевич и два тт. из Особого Отдела Запфронта), где выносились смертные приговоры. При этом совершенно не рассматривались дела приговариваемых, не было их дел даже на столе, а по памяти выносились приговоры. Были случаи, когда никто из присутствующих не знал, в чем обвиняется такой-то. Тогда спрашивали об этом одного или другого сотрудника и заносили фамилию арестованного в список подлежащих расстрелу. Мицкевич сначала думал, что это какое-нибудь предварительное совещание, но потом выяснилось, что это было официальное заседание «Тройки». Было ли и больше таких заседаний, нам неизвестно.

Однако со слов сотрудников ЧК известно, что иногда члены «Тройки» и представители Особого Отдела прямо-таки заходили в камеру, опрашивали арестованных, в чем они обвиняются, и тут же отводили одних направо, других налево. Одна из этих партий немедленно отводилась на расстрел. Некоторые спасались тем, что скрывались за дверью. Между прочим это имело место в Минской ЧК в ночь с 28 на 29 июля. Подлежащие расстрелу иногда тут же в камере разувались и раздевались. Потом служащие ЧК в присутствии арестованных шумно делили между собой их имущество.

Был случай, когда отправляемого на расстрел шофера случайно опознали сотрудники Особого Отдела, засвидетельствовали его непричастность к контрреволюции, и он был освобожден и, кажется, стал работать в Особом Отделе. (Подробные сведения у тов. Дронгошевского из Особого Отдела ЧК.)

Сколько было таких расстрелов, где какая-нибудь случайность не могла спасти жизни ни в чем не виновных, трудно сказать, но, судя по приемам «Тройки» и по расстрелу упомянутых коммунистов, можно утверждать, что это были не единственные случаи.

Приговоренные к расстрелу иногда могли выкупаться. Это делалось официальным путем. Назначалась определенная сумма — в 40 или сколько там тысяч. В случае взноса — освобождался, в случае невзноса — расстреливался. Так был расстрелян некий Футер, за которого был назначен выкуп в 40 или 60 тысяч, но эта сумма своевременно не была внесена.

В Минске упорно циркулировали слухи, что на почве выкупа образовалась «спекуляция». Рабочие возмущались, что таким образом спекулянты могут освобождаться, а бедные подлежат расстрелу.

Заложники брались направо и налево без всякого толка. Среди них есть много дряхлых старух и молодых девушек, никакой цены как заложники не представляющих. (Тоже проблема: бестолковость чекистов на «рынке» заложников. А вот если бы поручили это дело знатокам старого общества... — С.К.) Часто арестованные, к которым нельзя применить никаких обвинений, без всякого разбора зачисляются в число заложников. Их больше сотни находится в Смоленской тюрьме. Проконтролировать заложников нам не дала ЧК Литбел возможности.

При обысках отнимались без разбора ценные вещи, платье, одежда, продукты, деньги без установления определенных норм. Все это не сдавалось согласно состоявшемуся решению в продком и народный банк (казначейство), а хранилось в ЧК, причем имущество хранилось в беспорядочном состоянии.

При эвакуации ЧК больше, чем другие учреждения, поддавалась панике. В Минске еще в первых числах июля она погрузилась и лишь усилиями Совета Обороны Литбел была часть ее снята с колес и опять водворена на свое место…»

Обратим внимание на указываемую дату бегства чекистов: «первые числа июля». Но известно, что авангарды конницы Пилсудского появились в окрестностях Минска лишь 5 августа. То, как драпала чрезвычайка, отразилось даже в сатирической пьесе Янки Купалы «Тутэйшыя» («Здешние»). Вот эпизод, где хозяйка мещанского дома рассказывает, как ее «уплотняли» большевики:

Г а н у л я. Бачыце, было тут у нас у Менску апошнім часам нейкае палатненне, дык нас і ўпалатнілі ў адзін пакой, а іншыя — забралі. Той пакой, дзе жылі вы, аддалі нейкаму ў скураной жакетцы, — паміж іншым, ён сягоння раніцай ужо выехаў ад нас…

Тот, который «в кожаной тужурке», — его уже в Минске нет, хотя оборона продолжается. Кому же была предоставлена почетная обязанность вооруженной защиты от интервентов? А вот кому. Газета «Звезда» вышла 20 мая 1919 г. с шапкой: «Социалистическая революция в опасности! Красный Минск покажет пример храбрости. Минские рабочие, на посты!»

Пока пролетарии бились на фронте, чекисты спасали свои шкуры и награбленное барахло. Об этом писали далее Циховский и Капсукас:

«В Бобруйске (этот город лежал на пути эвакуации советского правительства в Смоленск и Москву. — С.К.) случилось то же самое. Когда был дан приказ о том, чтобы учреждения в течение 24 часов эвакуировали свое ценное имущество и дела, ЧК поспешила вся бежать из города на вокзал. При этом отдельные сотрудники ЧК выскакивали на улицу с револьверами в руках и насильно, без всякого разбора, забирали для себя лошадей и подводы (таким образом была задержана лошадь, на которой ехал и. об. Минского Губвоенкома Совобороны Бобруйского узла т. Муклович). Несмотря на категорическое запрещение Центра и на неоднократный протест местных органов, заведующих эвакуацией, ЧК все-таки вывозила мебель, кровати и проч. Председатель ЧК т. Тарашкевич вместе с представителями Особого Отдела Запфронта и большинством сотрудников сейчас же уехал, меньшинство осталось на колесах и этим создало паническое настроение и среди некоторых других учреждений. Это сделало ЧК, несмотря на то, что ЦК Литбел, Президиум Губревкома, Совет Обороны Бобруйского узла и другие советские органы остались в городе и продолжали работать (выделено нами. — С.К.).

Очевидно, в паническом состоянии перед своим бегством председатель ЧК Литбел вместе с представителем Особого Отдела Запфронта Антоновым в пьяном виде произвели безобразную экзекуцию над приговоренными к расстрелу. Прежде чем расстрелять их, они издевались над ними настолько, что некоторые сотрудники по этому поводу даже выразили протест перед ЦК Литбел. Когда ничего не удалось выпытать, семь человек были расстреляны; в живых оставлен только Глуховский, мать и отец которого на его глазах были расстреляны. Трупы расстрелянных были оставлены на дворе ЧК, в подвале, не зарытыми в землю. Вся ЧК уехала на вокзал. Если бы на следующий день пришли легионеры, они нашли бы эти обезображенные трупы. Так как среди расстрелянных были видные члены польской организации, польские контрреволюционеры использовали бы превосходно эти трупы в своих целях и на всю Европу кричали бы о «новом зверстве» как доказательстве морального растления большевиков.

Учитывая это, ЦК Литбел поручил Мицкевичу добиться, чтобы трупы были похоронены. Об этом Мицкевич говорил с т. Эйдукевичем, временным заместителем Тарашкевича, и в следующую ночь трупы были вывезены за город и зарыты.

По пути в Смоленск 10 человек арестованных бежало. В ответ на это было расстреляно на различных вокзалах на глазах публики 7 человек. Расстреливались без разбора. В числе расстрелянных имеется агроном Жаба, о котором ЦК Литбел слышал очень хорошие отзывы. Расстрелы эти вызывали большое возмущение видевших это наших товарищей.

Потом Тарашкевич с удовлетворением заявил, что им расстреляно у нас 167 человек. Это должно служить доказательством того, что таким образом искоренена в Белоруссии контрреволюция…»

Пора бы нам прояснить личность председателя ЧК Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики товарища Тарашкевича, который, как утверждали президент и премьер-министр Литбела, «в паническом состоянии перед своим бегством в пьяном виде произвел безобразную экзекуцию над приговоренными к расстрелу».

Листаем вузовские учебники истории — нет такого товарища. В универсальной белорусской энциклопедии тоже не встречаем его в почетном сообществе борцов за Советскую власть. В пятом томе специализированной «Энцыклапедыі гiсторыi Беларусi» на 269-й странице есть всего четыре слова в перечислении руководителей ЧК БССР: «И.В.Тарашкевич (май — авг. 1919)». Ведомственный справочник КГБ РБ «Руководители органов государственной безопасности Беларуси» издания 1997 года каких-либо сведений о Тарашкевиче не дает. И лишь новейший научно-исторический труд о спецслужбах Беларуси «Щит и меч Отечества» упоминает его в следующем контексте:

«3 мая 1919 г. ЦК РКП(б) по настоянию Ф.Э.Дзержинского одобрил постановление об образовании «Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и преступлениями по должности Литвы и Белоруссии». Спустя 6 дней это постановление продублировал ЦК КП(б)ЛиБ. Первым председателем ЧК Литбела стал секретарь ЦК КП(б) Литвы и Беларуси В.А.Богуцкий. К тому времени в подчинении ЧК Литбела находились Бобруйская уездная ЧК и Минская ж/д ЧК. Можно предположить, что указанные ЧК образовались недавно, так как, согласно решению ВЦИК от 24 января 1919 г., все уездные ЧК подлежали ликвидации. Богуцкий недолго руководил ЧК Литбела — 27 мая его сменил начальник юридического отдела ЧК И.В.Тарашкевич».

На этом — всё! Профильтруйте содержимое Нацбиблиотеки Беларуси до последнего печатного знака, но официальной биографии И.В.Тарашкевича вы не найдете.

Удивительная у нас страна: красочных жизнеописаний всяких мюллеров и даллесов издается навалом. Могу я, к примеру, навскидку назвать десяток ведущих сотрудников минского СД образца 1942 года. А тут целый руководитель спецслужбы нашего родного государства (пусть кратковременный, но — глава!), однако обществу неведома эта историческая личность.

Попробую в меру возможностей восполнить означенный пробел (если что не так, то пусть товарищи из «Беларускай Энцыклапедыi iмя Петруся Броўкi» меня поправят в грядущих своих трудах).

Тарашкевич Иосиф Владимирович. Родился 1.08.1884 (где родился — пока неясно). Окончил по данным личной анкеты сельскую (церковноприходскую? земскую?) школу, затем работал слесарем. Сделаем вольное предположение, что слесарил он на грани ювелирного искусства, потому что каллиграфический писарский почерк (см. автограф Тарашкевича в публикуемом факсимильном извещении о расстреле члена первого белорусского советского правительства Найденкова) невозможен после привычки работать кувалдой. В старую армию призван в 1915 году, рядовой, с 10.09.1917 служил в 56-м запасном пехотном полку в Москве, был председателем ротного комитета 15-й роты. Уволен из старой армии 28.01.1918, в органах ВЧК с августа 1918 года в качестве следователя. С 12.05.1919 председатель Минской губчека. С 1.09.1919 председатель Смоленской губчека.

Что было у Тарашкевича после Смоленска — пока неясно, но вот строки из истории знаменитого православного монастыря в Сарове: «На заседании в Москве было решено мощи преподобного Серафима не оставлять в Пензе, а вывезти в Москву. 28 марта 1927 года был утвержден состав комиссии, отправляющейся в Саров для ликвидации монастыря и мощей. Во главе ее был назначен член бюро пензенского губкома партии И.В.Тарашкевич, являвшийся также главой пензенского ОГПУ».

И также некто Тарашкевич И.В. упомянут в современном «Календаре знаменательных и памятных дат МВД России» как руководитель адмотдела (губернской милиции) по Нижегородской губернии (Горьковский край, затем область) в период до 1934 г. И также Тарашкевич И.В. отмечен в гулаговской истории как начальник Саровского ИТЛ в б. монастыре «Саровская пустынь» до 1935 г.

Читаем дальше у Циховского и Капсукаса про Минск 1919 года:

«Бессистемными расстрелами направо и налево было лишь усилено враждебное отношение населения к советской власти, и не только среди буржуазии, но и среди рабочих. До глубины души были возмущены поведением ЧК даже многие партийные товарищи. Нам стоило немалых усилий, чтобы успокоить Минский Рабочий Полк, который готов был разнести ЧК.

Ввиду всего этого ЦК Литбел полагает, что:

1) необходимо назначить ревизию ЧК Литбел и следствие по затронутым в докладе делам с участием представителя от ЦК Литбел; виновных привлечь к ответственности;
2) назначить комиссию с участием представителя ЦК Литбел для рассмотрения дел всех эвакуированных из Минской губ. арестованных, заложников и др. с предоставлением этой комиссии права освобождать невиновных и непригодных в качестве заложников;
3) во избежание повторения такого рода действий со стороны ЧК и столь печальных последствий этого ЦК Литбел полагает, что необходимо ввести большую зависимость ЧК от местных органов (Партийных Комитетов и Исполкомов), контроль над действиями ЧК;
4) полагает, что необходимо отстранить Тарашкевича от руководящего поста в ЧК, т.к. он как председатель ЧК Литбел оказался не на должной высоте, легко поддается влиянию тех или других лиц и старается угодить «начальству», упуская при этом из вида интересы Пролетарской революции не только сегодняшнего дня, но и завтрашнего;
5) необходимо отстранить от руководящей роли и представителей Особого Отдела Запфронта, которые были присланы в Минск и оказывали нежелательное воздействие на Тарашкевича;
6) необходимо обратить внимание на ЧК и в других западных городах, так как там, по нашим сведениям, то же самое проделывается, что и в Минске.

Копию доклада направляем в ЦК РКП с просьбою рассмотреть затронутые вопросы.

По поручению ЦК КП Литвы
и Белоруссии
В. Мицкевич-Капсукас.
К. Циховский.
Москва 21.VIII.1919»

Самое примечательное, что комментировать тут, пожалуй, и нечего. Ну, что есть невероятное в том, что Мицкевич-Капсукас — старый социал-демократ европейского воспитания, в прошлом студент Бернского университета, а также Циховский, бывший льежский студент, оказались поражены масштабами убийств и грабежей в Минске, шкурничеством чекистов?

Впрочем, ценность публикуемого рассказа как раз в том, что сотворен он коммунистами, а не, допустим, писателем-эмигрантом Романом Гулем, автором изданной в 1936 году в Париже повести «Дзержинский». И не историком Сергеем Мельгуновым — автором широкоизвестного «Красного террора».

…О реакции Феликса Дзержинского на вопль белорусско-литовских вождей можно судить по простому факту: уже с 1 сентября 1919 года Иосиф Тарашкевич служил начальником Смоленской чрезвычайки.

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о