В ХОЛОДНОМ АПРЕЛЕ 1950-ГО

...В этих краях власть за последние десять лет менялась пять раз. Польская, немецкая (непродолжительная оккупация осенью 1939 года), советская, снова немецкая, снова советская… Люди из разоренных деревенек и хуторов не верили уже никому и ничему. А тут — жесткая кампания коллективизации, которая началась в конце лета сорок девятого. Но отчаянные усилия райкомовских уполномоченных никак не давали стопроцентного результата. Только вроде бы удастся сколотить из крестьян очередной «Светлый путь» — ан нет, опять все развалилось.

Двадцать лет назад в пору перестройки и гласности я приехал в Гродно по заданию республиканской газеты. Собирал материал для статьи о том, как секретарь горкома партии Александр Алешин и заместитель председателя горисполкома Александр Милинкевич направляют в конструктивное русло энергию «неформалов» — участников молодежного патриотического объединения «Паходня».

Были встречи с представителями гродненской интеллигенции и в их числе — с руководителем областной писательской организации Алексеем Карпюком. Несколько раз я приходил в старый особняк на улице Ожешко, который писатели занимали вместе с городской библиотекой, и слушал рассказы Алексея Никифоровича.

Сын западнобелорусского крестьянина, бывший партизан и фронтовик, автор получивших читательское признание романов «Вершалинский рай», «Корни» и многих других произведений, Алексей Карпюк отличался острым взглядом на мир. Его память хранила множество картин западнобелорусской истории, но я поначалу выпытывал про события конца сороковых годов — время, когда Карпюк был студентом Гродненского педагогического института, а мой дед Петр Федорович Крапивин преподавал ему русский язык.

Алексей Никифорович прохаживался по своему знаменитому кабинету в особняке на Ожешко и широко повествовал о том, что виделось ему сквозь призму десятилетий. Позже, сличая магнитофонные записи наших бесед с текстом карпюковской «Хроники одного поколения», я обнаружил, что писатель тогда некоторым образом «обкатывал» передо мной главы будущей историко-публицистической повести. Одна такая изустная глава с вкраплениями моих реплик предлагается читателю.

Вот история, за подлинность деталей которой ручаюсь. Была весна 1950 года. В ту пору я, вчерашний выпускник Гродненского пединститута, работал заведующим районным отделом народного образования в Сопоцкине — небольшом городке, а по-нашему местечке, к северо-западу от областного центра. В этих краях власть за последние десять лет менялась пять раз. Польская, немецкая (непродолжительная оккупация осенью 1939 года), советская, снова немецкая, снова советская… Люди из разоренных деревенек и хуторов не верили уже никому и ничему. А тут — жесткая кампания коллективизации, которая началась в конце лета сорок девятого. Весь партактив (а заврайоно непременно относился к таковому) был брошен на организацию колхозов. Но отчаянные усилия райкомовских уполномоченных никак не давали стопроцентного результата. Только вроде бы удастся сколотить из крестьян очередной «Светлый путь» — ан нет, опять все развалилось.

— Странным может сегодня показаться тот стык времен. В небе уже летали реактивные самолеты, в домах зажигались экраны первых телевизоров, а по селам происходило примерно то же, что и в шолоховской «Поднятой целине»: описывают имущество, коней сгоняют в гумно к Ивану, коров — к Петру…

— Почти так и было… В «кулацко-антисоциалистический» Сопоцкинский район прибыла высочайшая подмога из Минска. Начались «разборы» с партактивом, дошла очередь и до меня. Вхожу по вызову в кабинет первого секретаря райкома и вижу у окна рослого человека с простым спокойным лицом. Мешковатый черный костюм делал его похожим на крестьянина, собравшегося в воскресенье в церковь. Узнаю: Василий Иванович Козлов, прославленный партизанский командир, а ныне Председатель Президиума Верховного Совета БССР. Здороваюсь, и тут откуда-то сбоку на меня налетает пузатенький коротышка в штанах с генеральскими лампасами. Цанава, министр госбезопасности республики…

Дело, конечно, не во внешности: не каждому из нас Бог положил выглядеть могучим и стройным кедром. А шокировала меня речь министра. С первой же фразы — густейший мат-перемат: «Ты … почему не дал в сельсовете, куда тебя послали … все сто процентов!!!» Начинаю объяснять — снова обрушивается мат. Вдобавок присловье, которое у Цанавы звучало постоянно: «Я тебя в лагерную пыль сотру!»

— Именно так: «в лагерную пыль»? Признаться, мне казалось, что это нечто, вроде метафоры, введенной в оборот литераторами.
— Совсем нет. Это как раз из профессионального жаргона. А подкреплял Цанава угрозы стереть меня «в пыль» тем, что поминутно заглядывал в бумажку на столе. Как потом узнал я, на каждого районного активиста Цанаве был представлен список «крючков». К несчастью, знаком мне был тип подобных людей, которые всюду ищут не друзей, а врагов, которые изначально нацелены не на выявление и поддержку лучших качеств в человеке, а выискивают, за что его можно прищемить, как поставить в униженное положение и вечно потом давить-давить-давить…

Вот и на меня обрушилось: что дед мой был лесником; что отец имел излишек земельного надела (про то, как отец участвовал при поляках в забастовке и сидел три месяца в волковысской тюрьме, — об этом, конечно, ни слова); что сам я находился в немецком концлагере (про то, как партизанил, воевал на фронте, был ранен, — об этом, опять же, ни слова)… Имел еще Цанава манеру в буквальном смысле оплевывать собеседника. Зубы передние, похоже, у него были устроены так, что при крике, а другого разговора я не слышал, вылетала струя слюны.

Торчу я, оплеванный с головы до ног, посреди кабинета и вдруг становлюсь свидетелем явления, которое поражает сильнее всяких там угроз. Цанава прыгал-прыгал вокруг меня, а затем подбежал к дивану, ткнулся в него лампасной задницей, чуть боком привалился к спинке, оборвал произносимую фразу и… мгновенно уснул.
— Как — уснул?
— Натурально! Со всеми признаками сдачи, так сказать, в плен Морфею — характерной мимикой спящего человека, короткими всхрапываниями… Я опешил, не знаю, что делать дальше. Тут заговорил доселе молчавший Козлов. Заговорил так, словно ничего необычного в кабинете не произошло, словно Цанава просто куда-то вышел. Василий Иванович начал спокойно, доброжелательно расспрашивать о положении на селе, о школьных делах. Я отвечал…

Не прошло и двух минут, как Цанава так же мгновенно, как и уснул, проснулся. Продолжил (!) оборванную перед тем фразу, и все понеслось по-новому: беготня по кабинету, мат-перемат, струи слюны.
Спустя время — опять пробежка к дивану, опять мгновенное погружение в сон на полторы-две минуты, опять «ничего не замечающий» Козлов и опять резкое пробуждение. Так происходило три или четыре раза.
— Но с чем-то же мог быть сопряжен этот сон: физическим переутомлением, алкогольным опьянением?
— Признаков ни того, ни другого я не заметил. Какой-либо вялости в движениях и речи Цанавы не было, энергия, что называется, плескала через край. А запах алкоголя я, человек абсолютно непьющий и некурящий, чувствую за версту. Дело, видимо, в «особом» устройстве мозгов министра госбезопасности…
(С подробной записью рассказа А.Н.Карпюка о его встрече в Сопоцкине я позже ознакомил известного ученого, члена-корреспондента Академии медицинских наук СССР, профессора Николая Семеновича Мисюка. Вот что он сказал:

«Как специалист в области высшей нервной деятельности я не могу ставить диагноз, не имея непосредственного контакта с пациентом. И мои соображения носят сугубо предположительный характер, хотя и с пометкой «весьма вероятно»… Судя по описаниям, с Цанавой происходили достаточно известные медицинской науке приступы пароксизмальной сонливости. Это кратковременное выключение сознания носит патологический, болезненный характер и связано с особой организацией нервно-психической деятельности головного мозга, когда он с гораздо большей, чем у нормального человека, частотой требует эмоциональной разрядки. Наиболее эффективной разрядкой является сон, и в нашем примере этот «клапан» начинал работать в особом ускоренном ритме. Подобного рода сон очень часто свидетельствует о наличии так называемой бессудорожной формы эпилепсии. Болезнь эта может существенно трансформировать человеческую психику: проявляются злобность, подозрительность, приступы немотивированной ярости».)
— Конечно, дело не только в психопате Цанаве, — завершил рассказ Алексей Карпюк. — Цанава был просто наиболее одиозной фигурой. Но сколько ему подобных, которые ни уха, ни рыла в наших условиях, лезли учить людей, загонять их «железной рукой в счастье»!

Оставить комментарий