РЕСТОРАН СОВЕТСКИЙ — № 1

Хроники поколений, выросших в очередях

Были в минской истории два явления, которые принципиально обязаны своим утверждением железной дороге. Первое из них — Октябрьская революция 1917 года. В ночь на второе ноября в город прибыл посланный военно-революционным комитетом Западного фронта бронепоезд под командованием товарища Пролыгина, и тем самым обеспечился перевес большевиков. Последовавший затем погром старого ресторанного дела напоминал своей динамичностью хронику занятия красной конницей городов и местечек. Большевистская «Звезда» фиксировала в 1919 году:

16 января в Минске по Юрьевской улице в помещении «Винтергартена» (единственное в Минске заведение по типу знаменитого московского «Эрмитажа»: ресторан и концертный зал в увеселительном саду. — С.К.) открылась 2-я общественная столовая;
18 февраля в помещении ресторана Борутто по Захарьевской ул. открылась 3-я общественная столовая;
8 марта закрыт ресторан «Селект» на углу Богадельной и Захарьевской в связи с преобразованием его в советскую столовую № 5…
Умно поступали те товарищи, которые для своих революционных нужд захватывали не только обеденный зал с кухней, но и жилые помещения — все для удобства под общей крышей. Именно так, например, гостиницу «Париж» с ее рестораном заняло учреждение со сложным названием «Центральный еврейский рабочий коммунистический клуб имени товарища Ленина».

Второе явление, утвердившееся в Минске под стук вагонных колес, мы также назовем с большой буквы: Советский ресторан. В 1933 году по распоряжению союзного наркома снабжения Анастаса Микояна прежнее скромное заведение нарпита при гостинице «Европа» было взято под крыло Главного управления вагонами-ресторанами. Только так, благодаря «обеспечению этого ресторана продуктами из централизованных фондов, отпускаемых Наркомснабом СССР», устроилось в БССР единственное заведение для приема зарубежных делегаций.

И все же специфический «вагон-ресторан» при гостинице «Европа» не был в полном смысле ни минским, ни советским. Со времен военного коммунизма и фактически до завершения Первого пятилетнего плана советский ресторан не существовал в Минске как тип предприятия общественного питания. Подчеркнем: ресторан общедоступный советский, а не нэпмановский или так называемый коммерческий. Или, что «еще хуже», ресторан из системы Торгсина — торговли с иностранцами.

В 1928 году частный сектор в минском общепите составлял 29,4 процента, к 1930-му — лишь 3 процента, а в 1934 году частника полностью «вычистили». Но кто вместо него способен был предложить добротную гастрономию? Советская пропаганда трубила про возведение объектов тяжелой индустрии в ходе выполнения пятилетки. Однако прибавлялось ли от этого приятной тяжести в желудках трудящихся?..

И вот после голодомора в СССР 1932-1933 годов, после успешного завершения Первого пятилетнего плана компартия объективно повернулась лицом к «едоку». Посчитали возможным создание массы относительно обеспеченных потребителей со вкусом к хорошим вещам и сыто-веселому досугу. С начала 1934 года ЦК ВКП(б) начал тайно готовить октябрьский пленум, который вынесет решение об отмене в СССР карточной системы и о переходе к ненормированной открытой торговле.

Соответственно в Минске весь 1934 год прошел под знаком улучшения качества жизни и прежде всего — активного подтверждения тезиса о том, что ударно поработавший советский гражданин имеет законное право быть сытым, по вечерам слегка пьяным, а нос его должен быть припорошен продукцией треста Союзтабакпром. Хроника событий отмечена просто замечательная:

21 января 1934 г. на улице Ленинской, дом 16 открыт магазин грузинских виноградных вин;
10 марта в помещении дореволюционной гостиницы «Ново-Берлин» на Советской, 37 открылось общедоступное кафе-столовая;
5 мая в саду «Профинтерн» (парк им. Горького) открыто летнее кафе — частично возрожденный дореволюционный ресторан «Чикаго»;
8 октября на Ленинской открыт магазин Союзтабакторга, а на Интернациональной — сразу два рыбных магазина;
1 ноября на Червенском тракте открыт новый рынок…
Переживая воспоминания о вчерашнем голоде, обыватель тихо радовался. Но это было еще не все. Демонстрация сытости должна была достигнуть апогея в факте открытия в столице БССР первого советского общедоступного ресторана. Подчеркиваем, именно общедоступного, поскольку ресторан гостиницы «Европа» имел полузакрытый режим.

«У Анастаса» — такую общую вывеску могли иметь первые советские рестораны, которые в начале тридцатых широко открывались согласно директиве наркома снабжения А.И.Микояна. Подразумевалось, что «карантинная» пятилетка — отрезок времени без ресторанов — похерила старорежимную кабацкую субкультуру.

Было достигнуто главное: за «санитарный» промежуток исчез как биологический вид ресторатор с имманентным прогибом позвоночника: «Чего изволите?». В противоположность ему в советском ресторане утвердился тип раздатчика дефицитных благ с приклеенной гримасой «Много вас тут ходит».

Обеденное меню уже можно было не на бумаге печатать, а по единой форме изготавливать на заводе Центролит и в виде монументальных плит вмуровывать в стены ресторанных залов:
— Водка.
— Салат столичный.
— Рассольник по-ленинградски.
— Бефстроганов.
А в конце приписочка мелкой вязью: «Лопай, что дают».
Правда, на десерт могли предложить чего-нибудь поизящнее. Например, кофе-гляссе. Поясняем, что это остатки т.н. черного кофе из забегаловки-кафетерия при том же ресторане. Накануне жидкость долго парилась в баке из нержавеющей стали на стойке кафетерия, и вот теперь эту остывшую бурду разлили в чайные стаканы, а сверху шлепнули по ложке самого дешевого сливочного мороженого. Красота!

Соответственно тропу в ресторан нового типа должны были протоптать не буржуйские штиблеты, а хромовые сапоги рабочих-ударников и красных командиров, скороходовские ботинки инженеров и совслужащих, парусиновые туфли комвузовцев и работников культуры. И повелось с тех пор, что ресторан выглядел особой составляющей советского быта, для большинства граждан поход сюда являлся исключительным событием и ассоциировался с вечером, проведенным «красиво» — с надрывом и пьянством.

По большому счету, все мы «вышли» из советского ресторана. Даже в элитных заведениях нового типа проявляются его рудименты с неизбывным меню, хамоватыми официантами и хоровым исполнением «Мясоедовской» под занавес. А как начиналась советская ресторанная субкультура?..
Мой собеседник Константин Иосифович Гержидович никогда, в отличие от меня, не держал в руках подлинники советско-ресторанных директив. Он выполнял эти директивы.

Биография старого минчанина, бухгалтера по профессии, удивительна тем, что в систему нарпита он пришел 12 сентября 1932 года — в день, когда Анастас Микоян подписал бессмертное постановление «О введении рыбного дня на предприятиях общественного питания» (рассказ К.Гержидовича о столовой обувной фабрики имени Кагановича начала тридцатых годов приведен в номере «ЭН» за 22 февраля с.г.). И в последующие годы должностные перемещения моего героя были четко связаны с изменениями советской политики в области общепита.

— Когда в конце 1934 года в СССР была отменена карточная система, то стали не нужны потребительские кооперативы рабочих и студентов с их закрытыми столовыми, — рассказывает Константин Иосифович. — Минские заведения общепита передали общегородскому тресту столовых, ресторанов и кафе, который находился на улице Революционной, а руководил им товарищ Райхман. Вот туда меня и пригласили работать главным бухгалтером — вести отчетность ресторана №1, а затем и ресторана №2.

Первый советский ресторан разместили на улице Ленинской в здании, которое примыкало к почтамту и телеграфу (сейчас приблизительно на этом месте находится арка с транспортными воротами Нацбанка). Помещение оказалось тесноватым, поэтому спустя время на Советской открыли ресторан №2 (пространство, где на проспекте Независимости находится магазин «Лакомка»). Так до войны они и фигурировали под номерами, поскольку считалось буржуазным присваивать собственные имена заведениям подобного рода.

Кормить посетителей ресторан №1 начинал с восьми утра и работал до полуночи без перерыва. (Своим расписанием советское заведение существенно отличалось от старорежимного. До революции согласно обязательному постановлению думы городские рестораны во избежание нездоровой конкуренции работали одинаково с 9 утра и до 2 ночи. Причем с 19 до 21 часа — на время вечернего богослужения в храмах — все рестораны прерывали прием клиентов.) Спозаранку приходили завтракать командировочные — портфель стоял возле ножки стола, заскакивали случайные личности, чтобы опохмелиться в буфете. А ближе к обеду начинали подтягиваться имущие граждане из числа «полуответственных» работников многочисленных минских наркоматов, трестов и контор.

Днем много заказывали пива, причем — бочкового. Грубая пивная бочка в буфете стала приметой первых советских ресторанов.
Интерьер 1934 года был сборным и во многом случайным: фикусы, белые атласные портьеры, клееная «шведская» мебель минской артели «Деревообделочник». Посуда — фаянсовые тарелки с голубенькой надписью «Нарпит».

Не помню, чтобы меню включало быстрые и недорогие обеды по типу комплексных. Кормить поточно тогда еще не научились, да и публика особо не спешила. С одинаковым удовольствием ели демократичный винегрет и заливную осетрину, борщ и солянку. Никого не удивляло наличие в ресторанном меню макарон по-флотски. Посетители побогаче заказывали телятину или жареного цыпленка, который проходил у нас как «дичь».

Предельная цена мясных блюд была 7-8 рублей, а для сравнения, моя зарплата главбуха составляла 250 рублей. Рабочие на фабриках получали в полтора-два раза меньше.
Водка была самая обыкновенная, в простых бутылках с невзрачными этикетками и — одного лишь «белого» сорта. Чтобы не крошить на скатерти сургуч, которым заливались пробки, водку откупоривали в буфете и подавали в графинах. Поэтому буфетчики, чего скрывать, имели соблазн разбавлять сорокаградусную. В магазине поллитровка стоила 2 рубля 90 копеек (включая 40 копеек за стеклотару), а в ресторане ее отпускали со стопроцентной наценкой. Постепенно водка в стране дорожала, и, помнится, в 1939 году поллитровка стоила уже 6 рублей 30 копеек.

Конечно, народ заимел обычай приносить в ресторан свою водку и разливать из бутылок под столом. Для конспиративного благозвучия самую маленькую бутылку (ту, которая по-уличному звалась мерзавчиком) в приличной компании именовали «пионером», четвертинку — «комсомольцем», а нормальная поллитровка была «партиец».

Минеральная вода имелась всего двух-трех общесоюзных марок: «Боржоми», «Ессентуки», «Нарзан». Белорусских минеральных вод в ту пору еще не производили. Да и народ как-то больше любил не минералку, а сладкое ситро. Или вот еще полузабытый напиток: шипучий яблочный сидр. Дешево, сладко, в носу приятно щиплет и в голову слегка ударяет.

А, пожалуй, главной приметой довоенной «карты вин» был широкий ассортимент крепких напитков из белорусского сырья. Плодово-ягодные вина из вишни, смородины, малины, клубники в ту пору еще не входили в презираемый разряд «чернил». Их как-то умели готовить и поставляли в красивых фигурных бутылках. Такое вино вполне нормально смотрелось на праздничном столе.

В ресторане №2 на маленькой сцене стоял рояль. Часов в шесть приходила женщина-пианистка и негромко наигрывала мелодии, а в семь вечера появлялся… Пожалуй, это был не джаз-банд, а просто еврейский оркестрик из пяти музыкантов. Репертуар его строго регламентировался, всякие «Мурки» и «Лимончики» времен нэпа исключались. Публика танцевала танго, реже — вальсы и польку.

Образы директоров первых советских ресторанов в Минске — Нарейко, Гуревича и других товарищей — в памяти не удержались. Их почему-то часто меняли.
— Константин Иосифович, в советской истории отмечено время и место появления первого вытрезвителя. Произошло это в Ленинграде в ноябре 1931 года. Штат данного учреждения состоял из 44 сотрудников: одного врача, 6 фельдшеров, 22 санитаров и трех уборщиков. Поскольку вытрезвитель первоначально входил в систему наркомздрава, то услуги его были за счет государства, а найденные при пьяных спиртные напитки подлежали «возврату их владельцам по вытрезвлении». И только во втором полугодии 1939 года медицинские вытрезвители были переданы из наркомздрава в систему НКВД.

А как в Минске поступали с перебравшей публикой? Просматриваю изданный перед войной в столице БССР служебный «Справочник милиционера», но среди сотен адресов и телефонов всевозможных учреждений не встречаю медвытрезвителя…
— Действительно, ничего не могу вспомнить из довоенного времени касательно вытрезвителя в Минске. Так ведь тем и отличался Ленинград, что он — портовый город, северная столица, куда наезжал народ из Заполярья и тому подобная загульная денежная публика. И также не было в Минске массы пролетариев в седьмом колене, привычно напивающихся в день получки. Поэтому «индустрии вытрезвления» у нас в общем-то не требовалось. Мещанство, оно, знаете ли, даже в загулах бывало осмотрительным, а приютом заурядных минских пьяниц становилась обычная каталажка при отделении милиции.

Помню, в ресторане №2 на всех буянов хватало фигуры швейцара-вышибалы Володи Витковского. Это была именно фигура — атлетически сложенный бывший моряк, мой сосед по улице Слонимской.
Володя вернулся со службы на Балтике в 1926 году и долго не мог найти себе место, потому что в Минске была безработица. Перебивался грузчиком, пильщиком дров и даже боролся в цирке. А в советском ресторане бывший краснофлотец прижился: ему сшили форму наподобие адмиральской, и он умело утихомиривал перебравших гуляк.

В помощь Володе ежевечерне назначался и так называемый ответственный дежурный по залу из числа работников ресторана мужского пола. Дежурному полагался свисток для вызова милиции. Но вообще припоминается, что в тогдашней атмосфере ресторанного зала отсутствовал блатной душок. Уголовное мурло боялось высовываться в центре столицы БССР.

К 1939 году, когда меня переманили на более высокий оклад в республиканскую контору всесоюзного треста Главмясомолснабсбыт, у дверей ресторанов в вечернее время начали выстраиваться очереди. Новые заведения прочно вошли в быт советских людей, — завершил свой рассказ из истории общепита старый минчанин Константин Гержидович.

Оставить комментарий