СТАРЛЕЙ ЩУКАРЬ

Бортовой техник Владимир Васильевич Щукин отличался занозистым характером, а прозвище имел Щукарь. Таких в авиации называли «арапами». Переспорить Щукаря было невозможно, у командования он ходил в лучших специалистах, и доверили ему летать на «салоне» командующего воздушной армией.

Старлею было уже за сорок, давно наступила пора ходить в капитанах, потому что на горизонте маячил пенсионный рубеж. Щукарь обзавелся солидным животом, двигался не торопясь. Полное его лицо нарастилось вторым подбородком, широкий нос походил на спелую грушу, а глаза, когда волновался, часто моргали набухшими веками. Еще он имел привычку пыхтеть носом, как кабан. Фигура в общем внушительная.

Когда Щукина закрепили за «салоном» — белой машиной с голубыми полосами и цифрами «06» на борту — он в полной мере стал реализовывать особый начальственный дар, тлевший все годы службы. Самолет-салон возил когда-то маршалов Великой Отечественной, а сейчас — генералитет штаба округа и гостей из Москвы. Это обязывало готовить технику с особым тщанием.

За два часа до вылета авиационные спецы должны были проверить оборудование, слить отстой из системы, контролируя наличие или отсутствие воды в топливе (отстой хранился в специально маркированных банках до возвращения борта на базу!), опробовать двигатели на всех режимах. Три или четыре человека, обслуживающие самолет, подчинялись эти два часа хозяину — бортовому технику. Щукарь с ними не церемонился:

— Эй, технота маслопузая! Куда прешь? Ну-ка, сними свои говнодавы! — кричал он специалисту из «тэчи»* (* технико-эксплуатационная часть), пытавшемуся подняться по трапу в грязных сапогах.
В это время его механик чистил пылесосом кресла, диваны, ковры, протирал зеркала, и без разрешения техника никто не мог зайти в салон или в кабину пилотов.
Все знали, что Василич хозяин настоящий. На борту имелся буфет со стационарными кипятильниками, не переводился чистейший спирт, в укромных ящичках хранились новенькие колоды карт, бумага с «вистовочками», пара коробок с шахматами.

За время полета начальство могло «расписать пулю», перекусить под рюмочку. Сам Щукарь в карты играл только в дурака, но азартнее человека, вкладывающего в эту игру массу темперамента, вряд ли можно было встретить. Однако что там карты — по-настоящему его страсть проявилась в шахматах! Щукарь был отменный игрок, и таких сильных, как он, в войсковой части были единицы.

По чистой случайности, на корону шахматного короля эскадрильи претендовал штурман Петров, ровесник Щукина и член экипажа «салона». Летать им приходилось вместе, и в длительное время ожидания вылетов на чужих аэродромах столик с зеленым сукном в пассажирской кабине лайнера становился полем баталии двух титанов-самородков. Эта битва не всегда носила признаки борьбы интеллектов, иногда доходило до… Скажем так, поведения неспортивного.

Попив чаю с бутербродами, два приятеля, подтрунивая друг над другом, садились в кресла за «зеленый столик». Щукарь в своей манере:
— Ну, Терентьевич, сейчас я тебя натяну на каркалыгу!
— Натянись-ка сам, Василич! Сейчас я проверю твою технику пилотирования…
Что такое «каркалыга» — никто не знал, но само слово несло в себе заряд чего-то ужасного, с большим количеством заусенцев.

Петров, что касается роста и комплекции, мало чем отличался от Щукина. Они оба походили на два старых крепких боровичка на толстых ножках, только Василич передвигался степенно, а Терентьевич быстро семенил мелкими шажками, а говорил так же быстро, будто сыпал горохом.

Расставив фигуры на доске, Щукарь обращал свое лицо к болельщикам, которые с превеликим удовольствием занимали диван рядом.
— Подсказчиков тут нет, умеющих играть в шахматы? Ну и хорошо. Взялся — ходи! Походил — не вой!
Щукина раздражала манера соперника ухватиться за фигуру и держать на ней пальцы, потом отпускать, снова думать и снова захватывать фигуру. Петрова же раздражало чмыханье носом борттехника и его частые моргания. Вот сейчас он сделает ход «Е-2 — Е-4» и начнет продувать свои носовые пазухи…

Начало партии обычно проходило довольно спокойно. Во время игры оба напевали мотивчики своих любимых песен, и чем больше нарастал накал на шахматной поле, тем грознее, громче и значительнее звучали вокализы.
Штурман мурлыкал под нос какую-то тарабарщину без слов. Это звучало примерно так: «Та-ра-ра, тара-та, та-ра-ра, тарута….» Со множественными повторениями. Когда предстоял ход значительный, Терентьевич завышал ноту и на самом апогее со стуком ставил фигуру.

Василич пел со словами, первые строчки куплетов, не особенно переживая за слушателей, до которых его «перлы» не доходили целиком. На высокую ноту Петрова он отвечал своим удвоением звука при ответном ходе. В его репертуаре были «Яблони в цвету», «Ах ты сукин сын, Комаринский мужик, заголил штаны, по улице бежит», «Созрели вишни в саду у дяди Вани». Причем все песни шли в строгой последовательности: в начале игры — более лиричные «Яблони», затем — «дядя Ваня», а уж потом «Комаринский мужик».

Но апофеозом, когда его противник был приперт к стенке, всегда была его любимая «Из Тамбова сундук перла, в решете зерно несла». Если Василич побеждал, доносилась эта торжествующая песнь, если дела были неважнецкими — «Ах ты сукин сын».

…Вот первый ход сделан, игра началась. Радист, механик и пилот с улыбками ждут развития событий. «Ты ходи, давай-давай, не задерживай…» — поет Василич, чмыхая в паузах носом. «Тара-там, тарурам!» — отвечает Терентьевич ходом. События на доске развиваются стремительно, и скоро оба привстают со своих кресел и в полусогнутых позах продолжают двигать фигуры.
— Ну, вот ты и приплыл! — провозглашает Щукарь, делая решительный ход ферзем и начиная петь свой победный марш «Из Тамбова сундук перла».
— А! Взялся за фигуру? Ходи! — неожиданно кричит он, обрывая песню.
— Да я поправлял! Что ты на самом деле!
— Я вижу, как ты поправлял! Взялся — ходи!

Довольные болельщики потирают руки: сейчас начнется главное. Шахматная баталия постепенно переходит в петушиный бой, спорщики кричат с покрасневшими лицами, выхватывая друг у друга фигуры из рук. Щукарь, изловчившись, захватывает пальцы штурмана вместе с ладьей и начинает их выкручивать… Фигуры на доске падают, смешиваются. Настает время болельщиков, они принимаются успокаивать соперников. Те постепенно остывают, начинают восстанавливать позицию.

— Штурманец, эта пешка не здесь стояла!
— Как не здесь, ты что, Вова-Силич, белены объелся?
Глаза Щукаря начинают часто моргать, из них текут слезы, и он начинает извергать на соперника поток редкостного, но не обидного мата. Если Щукарь одерживал верх — партия продолжалась. Если его положение на момент «выкручивания пальцев» было плачевным (что случалось довольно редко), партия так и заканчивалась «боевой ничьей», с поверженными навзничь на доске фигурами. Проиграть для нашего героя было смерти подобно!
После праздников Щукин болел. Напивался он только в те дни, когда не было вылетов. Но похмеляться себе не позволял и других не баловал, хотя на борту всегда был спирт. В такие дни многие к нему подкатывали с намеками:
— Василич, как дела, как здоровье?
— Здоровее видали! А дела — у прокурора. У меня — делишки. Жена из «отличников» вывела, портрет сорвала и под койку забросила!
На самом деле, портрет старлея, который вот-вот должен получить капитана, продолжал красоваться на доске отличников боевой и политической подготовки.
И вот произошел случай, поднявший авторитет Щукаря на недосягаемую высоту среди братства авиаторов, в особенности среди «маслопузой техноты» аэродрома Мачулищи.
«Ноль шестой» борт ожидал вылета с командармом — дважды Героем Советского Союза. Группа сопровождающих уже прибыла на стоянку. В ожидании командующего штабные офицеры прогуливались под самолетом.

В момент, когда подъехала «Волга» с командармом, один из полковников инженерного отдела начал проявлять особый интерес к материальной части самолета. Он подходил к шасси, осматривал пневматики, стойку, трогал руками «серьгу», на которую стойка становилась в убранном положении. Словом, хотел показать всем озабоченность и компетентность.

Щукарь уже вовсю пыхтел носом, на его часто моргающих глазах выступили слезы. Полковник же не знал, что это признаки, не сулящие ему ничего хорошего. Он продолжал усердствовать, так как «лампасы» находились в непосредственной близости. Наконец вся группа, окружающая командарма, услышала громко-гневное:
— Товарищ полковник! А вы хоть что-то соображаете в этом? Что вы тут крутитесь, как шестерка!
Командарм оценил неуставное высказывание Щукаря. Говорил он всегда спокойно, слегка картавя:
— Слюсий! (Слушай!) — обратился командующий к побагровевшему полковнику. — Ты ж и вправду здесь не рубишь. Не путайся под ногами экипажа, марш в салон!
Щукарь дослужился до капитана и уволился в сорок пять. На пирушке по случаю проводов сокрушался: «Молодежь зеленая! И как вы тут без меня будете справляться?»

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о