КОРОТКИЙ САНАТОРНЫЙ РОМАН

Снежная зима 1968 года. Санаторий для легочных больных размещается в бывшем панском кирпичном доме в бывшей усадьбе Савейки, – это рядом с районным центром Ляховичи, который до войны был под властью Польши.
Сюда я приезжаю уже вторую зиму на один срок путевки – два месяца. В палате нас четверо: все мужики деревенские, старше меня вдвое, один втрое. Как и положено младшему, я больше молчу, слушаю их жизненные истории с одной постоянной присказкой: «Все бы хорошо, кабы не болезнь проклятая».

Один из нас (с ним я не успел познакомиться ближе в связи с окончанием срока путевки) уехал, и в тот же день подселили новенького лет сорока пяти. Чернявый, небольшого роста, остроносый, разговорчивый, деятельный, он сразу пошел с нами на контакт: «Как с дисциплиной, хлопцы? Выпить не грех? По женской части как? Вижу, в столовой есть крали… румяные…» Он впервые попал в санаторий и всем был очарован.

– За нарушение режима выписывают. Одна тут из больных (отдыхающих в этом санатории принято называть – больные) снюхалась с… врачом. Так главный врач отправил ее, гулящую, домой, – растолковывал весельчаку самый старый из нас, который редко покидал палату, не ходил ни в клуб, ни в библиотеку, не играл в шахматы, шашки, тем более в настольный теннис, пребывая больше в угрюмом настроении.
– Ишь, ты! Гляди, как строго, – задумался чернявый.

Вечером мы вдвоем с ним отправились на танцы. У него разбежались глаза от присутствия женщин всех возрастов. Непоседа словно с цепи сорвался. Не пропускал ни одного танца, перетанцевал со всеми и выбрал все же себе молодуху, лет эдак тридцати, краснощекую, чернявую, как и сам.

От главного корпуса до клуба метров пятьдесят. Она единст­венная из всех женщин пришла на танцы без головного убора. Мороз был градусов под двадцать, да ветерок зимний, как известно, неласков.
– Последний танец, – зевая, объявил массовик-затейник, он же заведующий клубом, он же радист. Очевидно, несмотря на все должности, которые он занимал, он все же недоедал и завидовал нам: «Такие харчи! За что вам такие харчи!» – надувал он с обидой щеки.

И последний танец наш новый сопалатник станцевал с круглолицей. Двинулись все к спальному корпусу в основном парами. Зимней обуви у меня не было, а летние туфли через тонкую подошву промерзали мгновенно, потому я быстрым шагом направился к своему корпусу. Наш же вертлявый мужичок повел свою барышню в сторону библиотеки, в глубину старого парка к беседке, занесенной снегом, которая основательно проваливалась в темноту. Последний столб с лампочкой стоял у библиотеки. Вернулся он в палату где-то минут через десять после отбоя, в начале двенадцатого, когда дежурная медсестра уже закрывала на ключ огромную тяжелую дверь. От мороза он горел весь или от радости – понять было трудно. Не раздеваясь, он сел на кровать и начал говорить.

– Хлопцы! Я с ней в беседке все… ну, все. Понимаете, что мужику от бабы надо. Сразу. Не знаю даже, откуда она приехала, как ее фамилия. Знаю, звать Тамара. Или Татьяна? Забыл на радостях, ей-Богу. Ух, хлопцы, так ей мужика хотелось. Аж звенела вся… Замужем… чин чинарем, дети есть, – более спокойно добавил он, когда мы уже засыпали.

Чернявому донжуану не спалось, и он пошел в туалет покурить. Удивленно-возбужденный, он долго ворочался в постели, не мог уснуть. Через день его курносая ночная бабочка уехала, удивив нас на прощанье в столовой новым оригинальным начесом на голове. Срок ее путевки закончился, не оставила она нашему ловеласу ни адреса, ни телефона. Весельчак приуныл, как мне показалось, и от другой причины.
– Неужели все они такие?
– Какие? – поинтересовался учитель, поклонник итальянской песни, который, кстати, сам неплохо играл на мандолине.

– Ну, податливые? Моя же тоже одна в деревне осталась. Год тому в дом отдыха ездила… одна… правда, всего на двенадцать дней, – почему-то заговорил он о своей жене, даже показал нам ее фотографию, – у меня с ней все нормально… Но черт их знает, когда в них бес вселяется. Тащу за руку в беседку, – он опять перешел на свою недавнюю знакомую, – идет, не сопротивляясь, – он был ошеломлен быстротечностью случившегося и все искал обоснование этому.

– Думай, думай! Вот то-то и оно. Всем им одна цена, – подсыпал жару самый старый из нас, который держал на тумбочке у изголовья иконку какого-то святого.
Тут мы замечаем – пригорюнился наш весельчак. Три письма кряду написал своей жене.
– Нет, хлопцы, но как это все вразуметь? – искал он у нас ответа на мучившие его вопросы.
– А так и разуметь – разврат он и есть разврат. Они, бестии, на него нацелены каждую минуту, – резюмировал молчаливый, который тяжелее всех нас дышал, у него был двухсторонний процесс легких.

– Не скажи, – вступился за пышногрудую третий, учитель начальных классов, который нещадно ел чеснок и мед, потому как ему внушили, что вместе с барсучьим жиром эти народные средства излечивают туберкулез, – ее тоже понять надо. Она, как и мы. Тут под смертью ходит. Ловит свой, может, последний миг счастья. Может, ошалела от испуга. К ней ведь боятся все подходить. Туберкулезная. Кстати, туберкулезникам больше нужен секс, нежели здоровым. Это я где-то тоже читал.
– Во-во. Как кипяток, – снова загорелся от воспоминаний наш новый сопалатник, – взял за руку – задрожала вся.
– Разврат он и есть разврат, – стоял на своем молчаливый.
Еще через несколько дней наш чернявый вдруг тайно и быстро уехал домой, не попрощавшись с нами. Что-то угнетало его душу.

– Убег к жене. Счас ей разнос сделает за двенадцать дней отпуска в доме отдыха. А то! Век живи – век учись, – с улыбкой говорил нам молчаливый, когда все узнали о побеге из санатория нашего ушлого и компанейского мужичка лет сорока пяти, который каждый день брился и увлажнял свои гладко выбритые пухленькие щечки одеколоном «Красная Москва». Его, кстати, забыл в своей тумбочке, когда спешно собирался домой.

Каково же было наше удивление, когда через неделю мы в палате №4 получили письмо от нашего чернявого бухгалтера, в котором он рассказал о своем возвращении домой. Сообщил, что сразу-то домой не пошел, решил жену проверить и последить за ней. Как оказалось, сын их учился в столице, в техникуме связи. Так вот. Писал он, что дотянул допоздна, хоть и было дюже холодно на улице – сторожил подъезд. Никто к ней не пришел, и она сама дом не покинула, а, едва завидев его на пороге, обрадовалась: «Ваня?! Я как чувствовала и борща твоего любимого сварила. И что удивительно, Ваня, сорока полдня перед окном трещала, гостя кликала, а тут сам хозяин приехал». Так и сказала, хлопцы, ей-Богу». «Что там эти санаторские харчи, хлопцы! И дома можно хорошо питаться. Главное – на душе спокойно. Так желаю вам выздороветь, чтоб мы еще порадовались жизни».

Нам не хотелось обсуждать его письмо, да никто и не комментировал. Просто каждый думал о своем, а, может, о своей, потому как здоровый или больной, а без женщины ты не человек, а полчеловека. Забытым одеколоном пользовались все. Правда, жадноватый ворчун – старший из нас – наливал себе в ладонь, не жалея. Каждый ловит свой миг удачи, и мы его за это не осуждали. О чернявом иначе как без улыбки и не вспоминали.

СПРАВКА «ЭН»

Георгий Васильевич Марчук родился 1 января 1947 года в Давид-Городке Брестской области. Автор восьми романов, пятидесяти пьес, книги сказок для детей, сборника афоризмов.

За экранизацию романа «Цветы провинции» отмечен Государст­венной премией Беларуси.
Награжден медалью Российской академии словесности «Ревнителю просвещения». Лауреат премии «За духовное возрождение», которая в Беларуси ежегодно присуждается за выдающиеся произведения литературы и искусства, активную подвижническую деятельность в гуманитарной области.

С 2005 года – секретарь Союза писателей Беларуси. Произведения Марчука переведены на русский, английский, украинский, литовский, болгарский, казахский, польский, македонский языки. Имея большой опыт редакторской работы на студии «Беларусьфильм», писатель в настоящее время приступает к экранизации своего романа «Крик на хуторе».

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о