В МИНСКЕ ОСЕНЬЮ 1944-ГО

История одной операции белорусских партизан, не вошедшая в официальную историю

16 июля 1944 года в Минске в излучине Свислочи на территории бывшего ипподрома состоялся митинг и партизанский парад с участием свыше 30 тысяч народных мстителей. Но никогда не говорили у нас вслух об истинном смысле этого грандиозного мероприятия.

Юрий Миненков – человек, ответственный за свои слова и поступки. Такая служба была у него всю послевоенную жизнь: дипломированный юрист, руководил среди прочего кадровой службой Минпромстроя, перед уходом на пенсию работал заместителем директора объединения «Автоспецтранс».
Про самую первую свою должность на госслужбе Юрий Сергеевич рассказывает все еще сдержанно: был он с 1946 по 1948 годы в Гомеле оперуполномоченным лаготделения №1 управления лагеря для немецких военнопленных № 189. Если бы в ту пору послали его, выпускника годичной Минской школы НКВД, служить куда-нибудь в лагерь для советских зеков, то звали бы его там «кумом». Однако выпало Миненкову работать с немцами, а те, не зная тонкостей российской речи, простодушно надписывали свои заявления так: «Господину начальнику советского гестапо».

О житье в лагере № 189 мы обещаем со временем поведать с помощью самих же немцев – десятки из них живы и по сей день помнят Миненкова. А сегодняшний рассказ о другом – о непростом времени перехода наших людей из военного состояния в мирное.
Вот, например, общеизвестное: 16 июля 1944 года в Минске в излучине Свислочи на территории бывшего ипподрома состоялся митинг и партизанский парад с участием свыше 30 тысяч народных мстителей. Но никогда не говорили у нас вслух об истинном смысле этого грандиозного мероприятия. Состоял же он в том, чтобы вывести лесных бойцов и их командиров на линейку официального смотра. А которые останутся в лесах – с теми, значит, надо будет разбираться особо.

Или еще. Про минский парад июля 1944-го рассказывают учебники, документальные его кинокадры мы регулярно видим на экранах. Но практически никто не знает, куда и зачем после торжественного марша увезли партизанских командиров. Опрокинуть заздравную чарку с присутствовавшим на параде командующим 3-м Белорусским фронтом Черняховским?.. И это тоже, вне сомнения, имело место.

Но никогда не говорилось о более важном: партизанские руководители были собраны в пригородной усадьбе Лошица – довоенном спецобъекте НКВД. Здесь, на последней базе Белорусского штаба партизанского движения, они сдавали вооружение и именно здесь под присмотром контрразведчиков писали отчеты о проделанной боевой работе. НАСТОЯЩИЕ отчеты…

Юрий Миненков, наводчик пушки-сорокапятки из партизанского отряда «Сокол» бригады имени Пономаренко, на парад в Минске не попал. Не мог попасть, потому что еще 12 июля на шоссе Ружаны – Пружаны в тогдашней Белостокской области участвовал в артиллерийской засаде на отступающих немцев. А назавтра у партизан произошла встреча с советской войсковой разведкой. В тот незабываемый день 13 июля 1944 года Юрию исполнилось восемнадцать лет.

Перед началом войны он успел окончить первый курс Минского ветеринарного техникума. Профессию выбирал по примеру отца – тот был главным врачом районной ветеринарной лечебницы в Паричах (отца в 1937 году арестовали как «врага народа», получил он по несправедливому приговору 10 лет лагерей, всего же отсидел 18 лет и в 1955 году был реабилитирован). И вот в середине июля 1944-го партизанская бригада имени П.К.Пономаренко попала под расформирование.

В просторной хате комиссия из трех армейских полковников листала за столом личные дела, сбоку примостилось командование бригады – давало пояснения. В хату по одному вызывали бойцов и персонально решали судьбу каждого. А на улице хлопцы разбились на группы, горячо обсуждают два предполагаемых варианта судьбы: или определят в местный истребительный батальон, чтобы ловить по лесам всяких недобитков, или же пошлют в шестимесячную полковую школу, а там – на фронт.

Командир отряда «Сокол» Феликс Леонов доложил комиссии про Миненкова, что в партизанах тот с мая 1942 года, прибыл с личным пулеметом Дегтярева, а позже доставил припрятанную противотанковую пушку. Участвовал в подрыве трех железнодорожных эшелонов, после ранения проявил себя результативным командиром артрасчета в боях с гарнизонами в Денисковичах и Ворониловичах.
«В полковую школу», – коротко прозвучало назначение.

Юрий вышел на улицу обескураженным. Считалось у партизан, что лучше попасть в истребительный батальон – дело, мол, лесное, знакомое. Однако на следующий день выяснилось, что то было обманкой. Несостоявшихся «ястребков» отвезли на студебеккерах в соседнюю войсковую часть, а там их переодели в застиранное хабэ второй категории, то есть снятое с «безвозвратных потерь», и без всяких курсов молодого бойца послали на передовую под пули. Примечательно, что в число обманутых попали все довоенные кадровые армейцы из окруженцев и бежавших пленных. Ну и, конечно, подгребли тот народец, что напросился в партизаны под конец войны.

По правде сказать, ввели в заблуждение также и Юрия вместе с его другом Иваном Кривошеевым. Только обман тот насчет полковой школы был доброго свойства. Под конец войны верховное командование справедливо решило, что надо бы поберечь молодежь из последних призывов 1926-1927 годов рождения. Кто страну будет восстанавливать и новых солдат «выстругивать», если всех мужиков поубивают?.. Поэтому ребят, которые помоложе да с ясным умом, командировали в распоряжение Белорусского штаба партизанского движения в Лошицу под Минском.

Тут, на месте его последней стоянки, из БШПД «вылупливался», словно бабочка из кокона, аппарат ЦК и Совнаркома мирного времени. Практичные наши батьки-герои, вновь становясь секретарями обкомов гражданского образца, подбирали собственные кадры из преданных лично партизан-земляков. На десятилетия вперед в БССР формировались партизанские кланы во власти. Полесские, витебские, минские, гомельские…

В Лошице Юрию выдали двадцать пять тысяч рублей и бумажку с направлением на учебу.
Первого августа 1944 года в Минске открылись двухмесячные курсы при ЦК КП(б)Б по подготовке работников для районов, освобожденных от немецких захватчиков. Номенклатуры низового звена тогда остро не хватало, к пережившим оккупацию прежним советским чиновникам доверия не было, и поэтому из вчерашних партизан начали спешно клепать кадры для восстановленных райкомов и райисполкомов. Юрия Миненкова зачислили на отделение комсомольских работников.

Председателем приемной комиссии курсов и затем цековским их куратором значился Иван Варвашеня – знаменитый партизанский комиссар, ставший секретарем столичного обкома (позже его именем назовут улицу в Минске). Но, похоже, только числился Иван Денисович ответственным за судьбы сотен курсантов, ибо реально в их заботы не вникал.

Курсы кое-как разместили в уцелевшем корпусе института физкультуры на Комаровке (совр. здание Национального олимпийского комитета Беларуси). Месяц назад там был немецкий военный госпиталь. Расселились в комнатах-палатах на 15-20 человек. Все имущество – железные койки с продавленными сетками и матрасы в засохшей сукровице и гное. Курсанты бросились на поиски белья и одеял, но нашли только склад трехслойных бумажных мешков, в которых немецкие санитары закапывали своих мертвецов. Этими трупными мешками и стали укрываться.

Из досок и чурбаков сколотили скамьи, началась учеба. В программе следующие предметы: история ВКП(б), Конституция СССР, политкарта мира и тому подобное. Дисциплины «архиважные» для практики восстановления колхозов и совхозов.

Тут я включаю фрагмент прямой речи Юрия Сергеевича, записанной в нашей беседе на диктофон:

– От имени белорусского цека нас учили уму-разуму какие-то странные лекторы, приблудившиеся в Минск с обозами из тыла. Исключительные начетчики и м…даки! Безграмотная речь по безграмотным конспектам – под стать самим наукам. Эту белиберду мало кто слушал. Начались самовольные уходы с лекций, да и вообще с курсов. Однажды исчез мой боевой товарищ Ваня Кривошеев – подался на Украину в шахты. Думал, что хоть там не пропадет с голоду, а потом, как выяснилось, погиб в забое…

Миненков раскладывает передо мной обстановку: полтысячи молодых людей определены на учебу в чужом городе, причем сторонней помощи им ждать неоткуда. Паек назначен по карточке для служащих 2-й категории, собственных огородов нету. К концу месяца курсы охватил самый настоящий голод. Все мысли, устремления – только насчет еды. Неудивительно, что появились поддельные талоны на обеды и перестало хватать даже постной баланды.

Юрий ослабел до того, что едва взбирался на третий этаж к своей койке. Однажды во дворе инфизкульта, где пленные немцы убирали битый кирпич, он приостановился у костерка из щепок. Какой-то фриц, подобрав за охранниками небрежно опорожненную жестянку от американских консервов, набил ее картошкой и спроворил себе суп. Юра оцепенел, закружилась голова от запаха мясного варева.

Немец сделал приглашающий жест: иди, мол, сюда, вместе похлебаем. Стыд и обида охватили вчерашнего партизана. Он, победитель, завидует убогой трапезе побежденного врага!
Ситуация вокруг курсов грозила разрядиться скверно. И это наконец произошло.

Началось все с выдачи курсантам бывшей в употреблении одежды – благотворительной помощи от союзников. Юрию поначалу достался вполне приличный пиджак (на обороте сохранившегося удостоверения курсанта Миненкова я заметил карандашную пометку «пиджак выдан»). Позже кладовщик выбросил ему широченные матросские брюки. Ушить их возможности не было, и Юрий по совету друзей выменял штаны на Комаровском базаре на буханку хлеба.

Вообще с заокеанскими шмотками немало оказалось связано легенд и всяких «непоняток». Обычными были рассказы, как некто нашел вшитые за подкладку плоские наручные часы или же долларовую бумажку. Подарок, значит. Случались находки записок с содержанием типа того, что «дорогой русский друг, желаем тебе скорейшей победы над врагом». Народ в очередях за бесплатной одеждой грозился прибить жуликов-кладовщиков, если те выдавали вещи со вспоротыми подкладками.

И вот приключилась история на Комаровском базаре, куда двое курсантов принесли американское пальто. Их окружила компания здешних барыг и по отлаженному сценарию начала громко охаивать предмет торга. Трясли высоко вздетое пальто, выворачивали его наизнанку, громко указывали на распоротую подкладку и обидно кричали, что вот-де зажрались партизаны: «Посмотрите, люди добрые, что эти гады делают! Сами себе из посылок доллары выгребают, а нам на остаток всякую дрянь скидывают. Где милиция?!..»

Курсанты отвесили спекулянтам несколько зуботычин, однако немедленно были окружены нарядом из здешнего отделения. Одного из приятелей повязали, а другой сумел вырваться и с отбитым в драке милицейским наганом примчался на курсы. Примчался за тем, чтобы из тайника под полом в общежитии вытащить собственный автомат.

Вместе с ним извлекли личное оружие еще ТРИСТА курсантов. Сплотились в штурмовую колонну и бросились на отделение милиции.
Спрашиваю у Миненкова:
– Лично у вас какой был тогда ствол?
– Парабеллум. Советский пистолет ТТ я не любил – он какой-то неукладистый в ладони. А вообще-то моей гордостью был наган – внешне обычный, а на самом деле переточенный под наиболее распространенный патрон от автомата ППШ…
Штурм «постерунка» на Комаровке был победно-коротким. Обошлось без вооруженного кровопролития, если не считать расквашенных носов у незадачливых милиционеров. Арестованного партизана отбили, стволы и боеприпасы из оружейной комнаты изъяли, а само помещение милиции разгромили до основания. Батальон прошел…

По завершении операции партизаны-курсанты построились в колонну и строевым шагом с победной песней вернулись «на базу». Въездные ворота у здания института были тут же заблокированы. Окна ИФК ощетинились стволами ручных пулеметов, автоматов, винтовок.
– Насчет пулеметов, Юрий Сергеевич, не преувеличиваете?
– Никак нет. Были два или три немецких машингевера и один наш дегтярь.
Курсанты затаились у подоконников, понимали, что это только начало. Через полчаса здание оцепили войска НКВД. Теперь стало ясно, что минимальным наказанием явится отправка на фронт. Однако именно на это все рассчитывали: «Ну и хрен с ним! На передовой хоть перловки с кониной наедимся!»

К воротам на джипе подъехал (вот истинная правда!) генерал-майор и потребовал немедленно их открыть. Ультимативный тон возмутил «повстанцев», раздались свист, улюлюканье, а один из пулеметов ударил очередью поверх ворот. Тогда более тактично было объявлено, что правительственная комиссия желает разобраться в причинах ЧП и нормализовать положение.

Часа через полтора стороны приняли совместное решение. Удивительно, но требование курсантов отправить их на фронт решительно отклонил цековский представитель Иван Денисович Варвашеня. Вы, мол, уже навоевались и нужны для более ответственного дела. А с завтрашнего дня вопрос питания будет урегулирован.

Тогда курсантская сторона принципиально потребовала не искать виновных в их рядах. С этим согласились. А под конец бывшие партизаны слегка зарвались и объявили, что каждому из них должна быть выдана бутылка водки и три пачки папирос.
Тут заволновались чины из НКВД, но их заверили, что пир победителей не выйдет за пределы здания. Пришли в итоге к компромиссному решению: на протяжении трех дней всем на ужин будет выдаваться по стакану водки.

Так и вышло. Водку получили. Милицейские наганы вернули. Питание улучшилось. Репрессии к курсантам не применялись. А на толкучке милиция стороной обходила парней с внешностью лесных бойцов.
– Юрий Сергеевич, я догадываюсь, почему историю с тем партизанским бунтом руководство республики замяло.
– Ну!
– События вокруг Комаровского рынка и института физкультуры произошли, по вашим рассказам, в середине сентября сорок четвертого?
– Так.
– А десятого сентября (дата точная, она зафиксирована в документах белорусского ЦК и в рапорте Цанавы на имя Берии) тоже в Минске и тоже на базаре, только не на Комаровском, а на Суражском – приблизительно на том месте, где сейчас находится Дом быта по улице Московской, произошли массовые беспорядки. История в общем-то заурядная: из эшелонов с ближней Товарной станции просочились на базар солдаты маршевых батальонов. Сначала, верно, «по-честному» пытались добыть хлеб-сало-самогон, а потом начали просто грабить подряд местных торговцев. Мол, все едино на фронте помирать, так хоть напоследок разберемся с тыловой спекулянтской сволочью. Был поднят по тревоге полк НКВД, прозвучали выстрелы… Тогда в ушедшем в Москву рапорте все было списано на неких «военнослужащих штрафного батальона». Само упоминание штрафников – каких-то случайных, проезжих – вроде как снимало с республиканского начальства вину за допущение безобразий.

Но как теперь выкрутиться, если устроителями бунта выступили не уголовники, а советские партизаны – краса и гордость БССР! Причем не просто партизаны, а лучшие из лучших, будущие партийно-советские кадры. И вот представим, какие вопросы мог задать Сталин: «Почему, товарищ Пономаренко и товарищ Козлов, у вас в Минске каждую неделю происходят вооруженные восстания? Это так вы обеспечиваете надежность тыла героически наступающей Красной Армии? Кстати, не вы ли сами недавно руководили так называемым партизанским движением?» А тут вдобавок Берия на ухо нашептывает: «А еще они при планировании операции «Багратион» предлагали Ставке свой план овладения Минском силами одних только партизанских соединений без участия регулярной Красной Армии, но вы, товарищ Сталин, гениально тогда разгадали и в корне пресекли этот преступный замысел».

Ой как кисло могло тогда стать руководителям белорусского ЦК! Поэтому событие было «интерпретировано» примерно так: «Общее собрание прошло на эмоционально-невыдержанных тонах, однако конфликт улажен, виновные наказаны, в настоящее время обстановка нормализована».
А вообще в Минске стреляли еще очень долго. Документ в тему:

12 декабря 1944 г.
Секретарю ЦК КП(б) Белоруссии
тов. Пономаренко П. К.
Командующему Белорусским военным округом генерал-лейтенанту т. Яковлеву

В городе Минске до сих пор продолжают иметь место факты, нарушающие общественный порядок днем и особенно ночью. Наблюдается целый ряд случаев бесцельных стрельб, ракетосигналов, проявления фактов хулиганства со стороны отдельных военнослужащих, проезжающих через г. Минск и проживающих в Минске, в особенности в районе Суражского рынка и в районе Ляховки. <…>

Комендатура города Минска, столичного города, через который проезжает большое количество войск Красной Армии, состоит из одного коменданта – полковника тов. Лесных, трех адъютантов и двух девушек-бойцов, остальной штат привлекается из частей. Развод составляет в сутки 54 человека, а в некоторые дни только 27 человек. Комендатура своей гарнизонной войсковой единицы в городе не имеет.

Прошу выделить специально для комендатуры гор. Минска отдельную единицу – батальон, который бы держал надлежащий порядок в городе и в особенности на железнодорожном узле.
Секретарь Минского городского комитета ЦК КП(б)Б
И. БЕЛЬСКИЙ

Стреляли, как видно из докладной, уже не партизаны, а проезжие армейцы.
Хотя, кто его знает…

Отправить ответ

1 Комментарий на "В МИНСКЕ ОСЕНЬЮ 1944-ГО"


Sort by:   newest | oldest | most voted
SK
17.10.2010 13:42

Этот очерк переписал под своим именем Максим Осипов.в «Вечернем Минске»:
http://www.newsvm.com/news/26/57341/

wpDiscuz