ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА

Василь был уже немолодым дядькой – за пятьдесят. Да и она засиделась в девках. Когда он ее присмотрел (гостил у родственников на Волыни), ей было уже тридцать. Увидел белокожую, с огромными глазами, худющую, но с королевской осанкой Епраксинью и решил: будет доброй жинкой. Из благодарности – родители ее умерли, хлопцы и помоложе ее ходили вокруг хаты кругами, но жениться боялись.

Слава у нее была такая, что девке хоть в петлю лезь: были два ухажера, но оба так ее и не сосватали – один замерз трезвый в лесу, не иначе как леший закрутил, другой умудрился утонуть в речке, где воды было по пояс. С горя она так и высохла. А раньше какой красоткой была – статной, фигуристой, грудь была – что два жбана. Но и сейчас светилось в ней что-то такое, что хлопцы шеи сворачивали, когда мимо шла. Но подходить не подходили: то ли смерти боялись, то ли знали, что девка строгая, в обиду себя не даст. А жениться на ней… попробуй заикнись родителям – из села сошлют. Мол, лучше ты живым нищим по чужим землям гуляй, чем тут с этой ведьмой будешь жить.

Василя волынская родня отговаривала от женитьбы. Пытались что-то в пример рассказать, но вспомнили только, что странная Екса (так ее в селе почему-то звали) по ночам бродит, по утрам водой обливается – выходит во двор в одной нижней рубахе и выливает на себя ведро воды. Да еще и недобрая какая-то сила ей служит: кто ей плохое слово скажет, болеет потом подолгу.

А у матери ее так и вовсе слава была страшная – ведьмой болотной называли покойницу. Муж привез ее откуда-то из болотного хутора. Болен был, присоветовали девку, которая в травах разбирается да пошептать может. Девка его вылечила. И он в нее влюбился. Привез в село. Но сельчане мать Ексы не приняли. Боялись. То она сама в дом придет, где ребенок болеет, да пошепчет – и как рукой хворь снимет. То плюнет в след ее обидевшему – и все в его доме пойдет наперекосяк. А еще у нее в доме молоко не переводилось. Хоть только одну корову держали. А народ ох как любил тогда рассказы про ведьм, что у других коров молоко на свой дом переводят…

Умерла мать, когда Ексе было 12 лет. От чего – так никто и не понял. Просто не проснулась.
Так что родственники не зря пели Василю в два уха, чтобы не брал Епраксинью. Какая из нее жена?
Василь, мужик упрямый, только смеялся: спасу, мол, девку от голодухи, откормлю, глядишь, нормальных хлопцев нарожает. Свои-то дочки давно из дому к мужьям перебрались. А хлопцев Бог не дал.
Повенчались тихо. Епраксинья была счастлива: муж к ней относится хорошо, сам – толковый. Но самое главное – благодаря ему она переедет из этого злобствующего села на землю, откуда родом была ее мать.

Переехали на новокупленную землю, в только отстроенный дом. Хороший дом. Дубовые бревна, две большие комнаты и пристройка для батраков. Банька рядом. Отдельно – сарай теплый с большим сеновалом. Поле. Молодое еще – деревца, что после какого-то пожара выросли, выкорчевали. Поставили борти в округе, сразу пять – мед всегда ведь ценился.

А еще Василь нанял работников и на малютке-речушке, очень быстрой, хоть и мелкой, поставил мельницу. Деятельности его удивились соседи: надо ж, мужик немолодой, а какой работящий!
Правда, про Ексу снова заладили недоброе – обозвали ее ленивой и странной. Василь привел с соседнего хутора крепкую девку-сиротку – чтоб Ексе помогала. В итоге сирота всю работу по дому и делала. А Екса книжки старинные читала (такое было у нее странное приданое), травы собирала, корешки, грибы, обеды варила да ткала зимой. И обливалась в любую погоду водой. Правда, не каждый день, а по дням каким-то особым. И мужики, что в дом приходили, не могли оторвать взгляд от нее. Батраки, те и вовсе замирали, вся работа останавливалась. Потому редко выходила она из дому. А Василь будто расцвел, помолодел на десяток лет. И не мог налюбоваться женой. Счастью его не было предела, когда Екса родила мальчика. Назвали сына Николаем. Потом – девочку. Дочку окрестили Анной. Ганусей. В детях души не чаяла, особенно в Ганусе. Та уже к пяти годам читать научилась. Вообще дочку Еспраксинья много чему учила, передавая знания, которые мужчинам передавать нельзя было.

Девочке она рассказала, зачем водой обливается: не простая это вода, а лунная. В ночь на полнолуние выставляется во двор, чтобы впитала синие лучи полнолуния. Обольешься такой – и не будет мужчины, который бы тобой не любовался. И здоровье женского такая вода дает, и ясновидение даже.
А еще завела Екса дочку на капище. Среди болот, тайными тропами пробирались к истукану, у которого вместо глаз были синие камни.
Когда девочке исполнилось двенадцать, Екса тихо угасла.

В шестнадцать Гануся вышла замуж за сына соседа, Павла, работящего хорошего хлопца. До венчания он видел девушку только несколько раз – на базаре. Да еще разок – когда табор остановился недалече, и все гурьбой ходили посмотреть на черных цыган, цыганок в цветастых тряпках и их чумазую малышню. При таборе была своя гадалка – очередь девчат к ней выстроилась. Гануся оказалась чуть ли не первой в очереди. Но старая цыганка отказалась ей гадать. Сказала, что еще пожить хочет… С криком отгоняла она Ганусю, как курица коршуна. Павел на всю жизнь запомнил тогда выражение Ганусиного лица. Девушка ничуть не расстроилась. Спокойно так улыбалась, чисто.
С Павлом Ганна жила при его родителях. Те ее практически сразу невзлюбили. Себе на уме, толку по дому с нее было мало.

А потом случилась коллективизация. Из хуторов новая власть начала сгонять народ в колхозы. Родителей Павла и Гануси под конвоем увезли в райцентр. Больше их никто не видел. Все добро забрали в колхоз.

В большой деревне молодым выделили малюсенькую новую хату. Гануся в советском порядке разбираться не захотела, работать не стала. А у Павла что-то в голове щелкнуло. И он власти рабочих и крестьян почему-то поверил. В колхозе таких было – наперечет…

В течение года умерли один за одним все, кто увез отца Гануси. Большевики, не верящие ни в Бога ни в черта, в ведьму поверили и старались обходить ее дом стороной.
Единственное, что заставили сделать Ганусю «для народа», так это рыть ямы и траншеи – в тридцатые строили доты, новая власть окапывалась надолго. Когда за неделю все энкаведэшное начальство, рытьем траншей руководившееся, слегло, Ганусю решили расстрелять. Вывезли к кладбищу. Поставили у сосенки. Но не расстреляли. Гануся была беременной. И на пальцах объяснила, что и с того света достанет гадов.

От нее отстали. Вокруг их с Павлом дома никто не строился, и получилось, что хата стала крайней в деревне. В семье подрастало семеро детей, чем их кормили – неизвестно. Но были они всегда сытыми. И шептались старухи у колодца: это она землю в хлеб превращает… И в церковь ходит по воскресеньям с утра, а днем – в лес. На капище…

Кто-то раз проследил за Ганусей и ее старшей дочкой. Запомнил тропку и пришел туда с радетелями идеологии. Достали драгоценные синие камни-глаза истукана. Семь здоровых хлопцев повалили идола, сволокли с трудом в топь. Но идол почему-то ко дну, говорят, не пошел. Так и лежал еще долго, пока не поросло все мхом да молодыми деревцами.

Гануся как сердцем почувствовала, что нет больше святого для нее места. Больше в лес не ходила. Но и церковь забросила к радости председателя колхоза. Для него Ганна была, как бельмо. Бога ведь при советской власти нет, а она над хворыми молитвы читает, шепчет что-то, и они выздоравливают. Разлагает дисциплину.

Но что с ней сделаешь? Сам-то жизнью рисковать не будешь. «Охранная грамота у нее от какой-то силы», – говорили деревенские. Мол, может, и не от черта, ведь лечит людей. Но и не от Бога! Правда, случись что со здоровьем, не к фельдшеру шли, а к Ганусе. Она не отказывала, но шептала не всем. Кому-то говорила: не от случайности болезнь, а наказание. Проси прощения у тех, кого обидел, и тогда только приходи. А не хочешь – дам травок, только помогут они ненадолго. Не этак, так иначе вылезет хворь.

Старшая Ганусина дочка, Александра, как-то спросила: «Мамо, а у меня такая сила будзе?». Легенда рассказывает, что повела тогда мать дочку к речке, взяла с собой творог. И стала тот творог крошить в воду. И наползла на эту снедь тьма жаб и гадюк, стали они драться за каждый кусок. «Гляди, дочка, как эти твари дерутся за кусок, так и за тебя будут черти в аду драться, если будет у тебя это знание!» – якобы сказала Гануся.

Только неправдивый этот эпизод, его уже деревенские додумали. Но про Ганусю долго еще легенды выдумывали. И про то, что коров чужих через дырку в воротах доила, когда стадо мимо шло. Мол, приходили буренки вечером «пустые». И что мор наводила. Только странно это выдумывалось: как она доить могла, когда на хуторе жила и мимо ворот чужие коровы не ходили? Или когда в деревне и коров-то не было, после коллективизации. Не колхозных же выдаивала по легенде… А мор и вовсе тогда был вещью частой. Голодали люди. В морозы не на каждого валенок хватало…
Умерла Гануся еще до войны.

Дочка ее, Александра, тоже собирала травы, могла рожу заговорить, грыжу. В церковь ходила, в Бога верила, работала в колхозе. Родила четверых детей, выжило двое. Первый умер от голода еще до войны. В колхозе не платили, ставили палочки за трудодни, а потом выдавали по полмешка зерна. А первенец был совсем слабеньким. Второй ребенок погиб в войну. Вся деревня пряталась от карателей в болотах, простыл малыш и умер. Зато после войны хоть и туго было, а дети выжили. Сын и дочка.

Дочке Александра дар свой не передала. Она и вовсе не верит, что этот дар в их семье был. Разговаривать об этом не желает. Только вот те, кто ее обидят, болеют очень. Пока она их не простит.
Последняя из ведьм-полешучек, баба Саша, умерла не так давно. Легенд о ее матери, Ганусе, уже практически не сохранилось – ушли со старым веком все, кто ее знал.
А жаль. Теряем добрый кусок натуральной нашей истории…

Оставить комментарий