«ЧТО НИ ДЕНЬ, ТО ЛЕГЧЕ ДЫШИТСЯ»

66 лет назад в Минске произошли массовые волнения студентов
В 7 часов утра 3 октября 1940 года по московскому радио начали зачитывать постановление СНК «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об измене­нии порядка назначения стипендий». Начиналось оно откровенно глумливыми словами: «Учитывая возросший уровень материального благосостояния трудящихся».

Миллионы советских молодых людей, их родные и близкие пережили шок. Задним числом с 1 сентября вводилась плата: в 8-10 классах средних школ, а также в техникумах и педучилищах – 150-200 рублей в год; в вузах 300-400 рублей. Особо оговаривалось, что «в высших учебных заведениях художественных, театральных и музыкальных – 500 рублей». Плату за первое полугодие 1940/41 учебного года нужно было внести не позже 1 ноября – т.е. менее чем через месяц. За общежитие теперь тоже нужно было платить, а стипендии назначались лишь круглым отличникам.

Одновременно был издан указ «О государственных трудовых резервах СССР», в котором прямо говорилось о мобилизации молодежи в ремесленные училища и на производство.
Исторически все тут объяснимо: СССР фактически уже вступил во Вторую мировую войну, поэтому режиму нужны были отряды фельдшеров, владеющих основами военно-полевой хирургии, а не, допустим, штучно подготовленные специалисты-эндокринологи. Требовались массы рабочих, владеющих скоростным резанием металла на военных заводах, а не индивидуальные мастера художественной чеканки и литья.

Всегда у нас о тех указах осени 1940 го­­­да упоминалось скороговоркой: «В связи с осложнением международной обстановки и необходимостью усиления оборонного потенциала страны». Приходилось также слышать суждения, что вовсе не катастрофическим оказалось для советских семей новое финансовое бремя.

Да, среднестатистически в СССР – с учетом заработков в цитрусовых республиках и в районах тяжелой индустрии – плата за обучение одного члена семьи могла составить в 1940/41 году лишь 10-15 % от общего семейного бюджета. Но ведь в БССР не зарабатывали ни по 5 тысяч в месяц, как мандариноводы советских субтропиков, и даже ни по 2 тысячи – как доменщики Урала. Вот откровение работницы минской швейной фабрики:

«Сталинский закон мне тоже многое испортил. У меня день пробегает в беготне, а работа сдельная. Уходишь на работу – темно, и придешь домой – темно. Это настоящая кабала. У нас очень многих женщин пересажали в тюрьму на 4 месяца вместе с детьми только за то, что они не пошли на работу (4 месяца заключения были стандартным приговором по указу от 27 июня 1940 г. об отдании под суд за опоздание и прогул. Кормящих матерей, у которых отпуск после родов насчитывал всего 2 недели, сажали за решетку вместе с младенцами. – С.К). А что им остается делать, если на фабрике зарабатывают по 150-200 рублей, а человека прокормить очень дорого, и в ясли не каждая мать отдаст. Одним словом, Сталин очень хорошо сделал для кормящей матери. Не только для студентов, а и для всех этот закон – настоящее ярмо…»

Процитированные строки личного письма взяты нами из одной из сводок Второго специального отдела НКВД БССР, подписанных наркомом Лаврентием Цанавой. Готовили эти обзоры настроений и слухов для секретаря ЦК КП(б)Б Пантелеймона Пономаренко. Принимают ли Конституцию или объявляют новый заем, утверждают ли производственный почин или разоблачают очередную вредительскую организацию – партии нужно было знать, что говорят в народе. Поэтому на узловых предприятиях связи действовали особые пункты «ПК» – перлюстрации корреспонденции.

Надо бы нам решить вопрос этического свойства: можно ли без спросу читать, а тем более обнародовать чужие письма? Ну, допустим, применительно к чекистам о таком не спрашивают: им, словно медикам-проктологам, всегда было «позволительно» исследовать самое интимное в человеке. Ну а как быть с лидером правящей политической партии и фактическим руководителем республики Пантелеймоном Пономаренко?
Почему он, слуга народа, выведывал заботы и чаяния любимых сограждан посредством тайной политической полиции? Почему не шел в фабричный клуб, в красный уголок общежития, чтобы открыто поговорить с людьми, а шпионил за ними?..

Однако же вот вписан в отечественные святцы (считай, канонизирован) этот крупный партийно-государственный деятель, его именем названа улица в белорусской столице. И теперь задумаемся: если навязан нам Пономаренко в качестве объекта поклонения-подражания, то почему бы не последовать его примеру – не прочитать чужие письма? Тем более, что сделаем мы это 66 лет спустя…
Прежде всего в личной переписке белорусских студентов приковывают внимание высказывания политического свойства. За подобные речи тогда можно было схлопотать как минимум «червонец» лагерей:
«Ты уже, наверное, читала постановление нашего стервячьего правительства. Черт знает что они сделали!..»
«Итак, можешь поздравить меня с «окончанием Университета». Получили удар оттуда, откуда совсем не ожидали…»
«Вся Конституция насмарку пошла, что учение и образование в Советском Союзе бесплатное…»
«В институтах самая настоящая контрреволюция, среди студенчества создалось большое недовольство…»
«В нашей группе из 29 человек осталось 3 человека, в институте началось бегство. На днях пришел к нам из райкома человек делать доклад об этом указе, тогда мы все студенты вышли из клуба, и он остался разговаривать с пустыми стенами…»
«Веселенькое настало время, нечего сказать. Что ни день, то легче дышится…»
«Чем же это отличается от прежнего строя, о котором все говорят с презрением?..»
«После окончания учебного заведения получатся не специалисты, а калеки в знаниях и в здоровье…»
«Никто не видит цели в этом учении. Все возмущены. Если даже ученики 8–10 классов недовольны этим указом, то студенты, образованные и взрослые люди, поднимают против него настоящую войну. Но народ наш запуган всякими ВЧК-ОГПУ-НКВД…»
«Мы, якобы, дармоеды и нас необходимо поставить за станки. Вот петля, в которую попали…»
«Я думаю, что тебе будет очень странно слышать о насилии, но все будет построено в виде мобилизации в промышленность. Поэтому учебу придется оставить. 5.Х.1940 года один студент пединститута 4-го курса бросился под трамвай, и его зарезало…»
«Скажи, Гриша, зачем нам выпала такая печальная и тяжелая доля? Неужели нам не придется выйти в люди? Неужели нам, раз… их мать, придется идти работать без законченного образования? Эх, б… б…!!!»
В столице назревали беспорядки:
«Теперь у нас в общежитии иногда слишком весело, а иногда так грустно, что не знаешь, куда бежать, только бы не слышать этого дикого воя…»
«В Минске творится что-то невероятное. В БГУ после занятий студенты перевернули кафедру в аудитории, в другой загородили дверь стульями, столами, а сами ушли неизвестными…»
«В Физкультурном институте директор сделал митинг, думал, что будут аплодировать, а его стянули с трибуны…»
«В техникумах и институтах были собрания одобрять этот новый закон, но студенты бесились, стаскивали директоров со сцен, тушили свет, били окна и надавали директорам хорошенько…»
«Едем и орем в трамвае, чтобы не было скучно. Какой-то старик сказанул: «Студенты теперь волнуются, как народники в былые времена»…
«Студенты расхаживают кучами, бригадами, шумят, бузят. В вузах пробовали делать митинги, чтобы успокоить студентов. И вот в общежитие, где живет наш 3-й курс, пришла секретарь парткома и кто-то из комсомольского комитета. Они пришли, а ребята поют песню под гармошку. Пришедшие начали что-то говорить, успокаивать студентов, а те слушать не хотят и еще громче начали петь. Пришедшие из парткома, видя, что ничего не выходит, завернулись, чтобы выйти, а ребята им вслед начали кричать «ура», «бис», да как начали свистеть, что в других общежитиях такие «агитаторы» больше не появлялись. В Физкультурном институте было еще лучше, там то же самое, но знаешь, какие ребята – не то, что наши, там еще лучше освистали и окричали этих «агитаторов» и чуть не спустили с 4-го этажа. Двух студентов их института забрал, было, НКВД, но потом выпустили…»
«Эти дни с 3 до 6 октября по Минску было не пройти. Все получили за первый месяц стипендию, а больше нет как учиться, так они напиваются и тогда группами ходят, буянят и безобразничают. Все эти ночи лазили к девчатам в общежитие. А на Фрунзенской студенты устроили митинг многомиллионной (так в оригинале. – С.К.), их разгоняла милиция…»
Поясним: на Фрунзенской, 57, находилось общежитие БГУ, и там же 17 марта 1940 года была открыта студенческая столовая на 250 мест. Фактически она служила общегородским клубом учащихся.
Студенчество ударилось в отчаянный разгул:
«В общежитии с 3 ч. дня и до 3 ч. ночи танцы, все танцевали, но выражения лиц и в душе – плакали…»
«Играем круглые сутки в карты, пьем водку со всеми вытекающими отсюда последствиями…»
«Могу прямо сказать, что уже больше 5 дней, как пьянствую. В Красном уголке всегда до 4 часов ночи шумно. Одним словом, жить стало веселее, жить стало лучше…»
«Мне хочется забыться, чтобы не видеть пьяных физиономий студентов, пропивающих сейчас последние гроши, чтобы не слышать их реплик, полных горечи и сарказма…»
И в то же время начались лихорадочные поиски выхода из положения:
«Нам предлагают учиться и работать где-нибудь ночью 8 часов. Но так работать – ноги вытянешь, потому что в институте перед этим 6 часов, а еще надо постоять в очереди за обедом да подготовить уроки…»
Сложность с работой была в том, что всюду требовались люди на полную производственную смену. А на предприятиях отдавали под суд за опоздание и прогул. В письмах описываются горькие случаи с друзьями и знакомыми:
«Юзик опоздал на несколько минут, его осудили на 4 месяца платить 20 процентов из сотни…»
«Я уже думала устроиться работать хоть на ночной смене. Так пойми, сейчас так строго, так много судят и не считаются – ты студент или рабочий. У нас уже осудили трех студентов…»
И нигде – ни в официальных речах, ни в откликах студенчества – не было даже намека на обсуждение возможности денежного кредита на образование.
Ну и в конце попробуем хоть как-то усмехнуться над следующими выдержками
из писем:
«У нас составили теоремы-аксиомы про этот закон. Например: 1) Если число рублей, которые нужно платить, стремится к 400, то число студентов стремится к нулю; 2) Если стипендия стремится к нулю, то расстояние до института стремится к бесконечности…»
«Пока еще хожу на лекции. В дальнейшем сам не могу придумать и решил ожидать дядю. Как скажет, так и будет. Мне лично почему-то хочется поехать в колхоз председателем, обзавестись кое-каким хозяйством…»
«Наши некоторые студенты пальто носят по последней моде, шляпа по цвету пальто, туфли модельные. А платье, кажется, под пальто как раз было бы хорошо и ситцевое, но носят обязательно шерстяное или шелковое. А откуда они деньги брали, то неизвестно…»
«Федос говорит, что теперь среди учащихся не будет лодырей, а я говорю, что раньше были студенты – иждивенцы государства, а теперь будут господа – студенты в шляпах…»
И напоследок сделаем выдержку из письма, которое было адресовано в колхоз им. Буденного Белыничского района – Синявскому Егору Артемьевичу. Оно содержит удивительно точный прогноз:
«Мне, человеку почти с высшим образованием, сейчас, очевидно, придется тянуть лямку армейца. Совсем недалек тот зловещий час, когда нам придется воевать. Прежде всего нам придется столкнуться с Германией и Японией, которые подготовлены к войне чрезвычайно сильно. В этой мировой войне люди будут гибнуть в гораздо большем количестве, чем в первой империалистической войне 1914-1918 годов...»
И действительно, через 8 месяцев грянула для нас Великая война. Скверно то, что в нее вступили массы молодежи, твердо усвоившей: доверять ЭТОМУ режиму нельзя…
А впрочем, война многое покрыла и многое списала. В 1943 году СНК СССР начал принимать постановления об освобождении от платы за учебу – сначала узбеков, каракалпаков, таджиков и др., затем дошла очередь до уволенных по ранению фронтовиков. Полностью платность обучения отменили в 1954 году – в пору, когда советские лидеры перестали использовать слово «интеллигент» в качестве ругательства. В стране начиналась интеллектуальная мобилизация: освоение космоса, электроника, новая архитектура и строительство, новая культура…

Оставить комментарий