Герои театрального сезона ТОТ САМЫЙ ЯНКОВСКИЙ

В Минске заканчивается очередной театральный сезон. Еще несколько спектаклей, и труппы разъедутся на гастроли, а там отпуск, осень… Потом пройдет репетиционный период – и вот он новый сезон, круг замкнулся. Чтобы его разомкнуть, мы на страницах «ЭН», специально для любителей театра, открываем рубрику «Герои театрального сезона», чтобы вы не так уж сильно скучали по своим кумирам. Первым в ряду лучших из лучших мы поставили народного артиста СССР Ростислава ЯНКОВСКОГО. Во-первых, потому, что не всегда надо начинать с буквы «А», а во-вторых, именно Ростислав Иванович получил в этом году престижнейшую премию Союзного государства. Знакомьтесь…

НАЕДИНЕ СО ВСЕМИ

«Смею утверждать, что в душе человека всегда звучит музыка его юности, его радости, его любви. Звучит она и во мне. Помните… В парке Чаир, распускаются розы… Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… Хочу поговорить о нашей с вами жизни, о том, что произошло за семьдесят лет со мной и моей страной. Ассоциативная память все расставляет по своим местам, возрождая, казалось бы, навсегда забытые образы, эпизоды, лица…

ПАМЯТЬ ДЕТСТВА

Родился я в Одессе. В Украине свирепствовал голод, шел тридцатый год. Мой отец, как каждый порядочный человек, был репрессирован. Ему дали небольшой по тем временам срок – всего пять лет. Мы жили в коммуналке, мать с трудом устроилась на работу. Нашими соседями была достаточно обеспеченная еврейская семья. Они нам помогали, спасая иногда от голода. Когда же наступала еврейская пасха, то мне перепадал уже не кусок хлеба, а маца. Помню ее вкус до сих пор, помню и то, что мы, православные, не могли ответить добрым соседям хотя бы кусочком пасхального кулича.

Время шло, страна отряхивалась от голода и разрухи. В магазинах стали появляться промышленные товары, а на рынках – еда. Хозяином в Украине был тогда, кажется, Постышев. Он, я это хорошо помню, разрешил на Новый год и Рождество устраивать для детей праздники с елкой. Торговцы спекулировали ими напропалую. Цены были бешеные. Но не помню ни одной семьи без наряженной лесной красавицы. Игрушек в магазинах не было, и мы украшали елку сами, вырезая из бумаги гирлянды, что-то раскрашивая, клея, вешая на ветки конфеты, пряники, яблоки.

Детские впечатления остаются в памяти навсегда. Помню свою первую елку. Бабушка нарядилась Дедом-морозом, было весело и радостно. Семья, конечно, была верующей. Отец – потомственный дворянин, штабс-капитан лейб-гвардии Семеновского полка, «сидел», надо полагать, именно по этой причине, хотя и служил в Красной Армии под началом маршала Тухачевского. Он был крещен по католическому обряду, а мы с мамой и бабушкой – по православному.

В то время в Одессе православные храмы, по большей части, были либо разрушены, либо закрыты. Я видел, как на нашей улице с церкви срывали крест. Старушки крестились и плакали, рабочие и солдаты смеялись. Помню, как однажды на Рождество бабушка повела меня в костел, сказав, что Бог един, и к тому же, что это храм моего отца. Я был поражен невиданной ранее красотой и великолепием росписей стен и потолка, ликами святых Апостолов, девы Марии, распятого Христа, от которого, казалось, исходило сияние. А вокруг стоял какой-то неземной аромат, исходящий от стен, от икон, от строгого ряда парт и самого священника. Домой я пришел в полном восторге и тут же стал играть в ксендза, воспроизводя мелодику речи и отдельные запомнившиеся слова молитв. Через некоторое время соседская девушка по имени Рива спросила у моей матери: «Вас что, посещал священник?». Мама засмеялась и, выдав меня, сказала: «Ну что вы, это Ростик так играет!» Таким был мой первый моноспектакль.

И все-таки мы жили в удивительной стране. Сами нищие и голодные, советские люди искренне переживали за бастующих английских шахтеров, угнетенных негров США, гибнущих от итальянских фашистов мужественных абиссинцев. Любили праздновать, причем по любому поводу: плакать и праздновать, пить водку и праздновать – другой такой страны нет и никогда не будет.

Запомнился мне один из первомаев по-одесски. Утром жильцы нашей коммуналки по обыкновению вышли на балкон. По улице тек поток празднично одетых, счастливых людей. Радовался и я, подпрыгивая на коленях соседки Ривы, одетой в белую кофточку и красную косынку. Внизу, прямо под нами, проплывали транспаранты, флаги, воздушные шарики. Цветущие яблоневые ветки из розовой бумаги. Вдруг движение застопорилось, а человек в комбинезоне, стоящий на огромном глобусе с молотом в руке, символизируя мощь рабочего класса и близкую победу мировой революции, от резкого торможения покачнулся, замахал руками, пытаясь сохранить равновесие и громко, на всю улицу, крикнул: «… твою мать!». Меня страшно заинтересовало это новое для меня выражение, особенно первая его часть. Рива хохотала, как ненормальная. Вечером тот же вопрос я задал своей дворянке-бабушке, отчего глаза у нее стали больше пенсне. Так произошло мое первое знакомство с русским народным языком.

Время шло, и как-то раз, набегавшись во дворе, я вернулся домой и застал свою всегда одинокую маму в объятиях незнакомого мужчины. В первую минуту я опешил, но потом интуитивно почувствовал родную кровь и закричал: «Папа!». Это действительно был мой отец, вернувшийся из лагеря после пятилетнего заключения. Я обрел отца, и это было невероятно радостное ощущение. Хотелось, чтобы и соседские мальчишки, и Рива, и все-все знали – это мой папа!

ФАЛЬШИВЫЕ ГЕРОИ

Потом мы переехали в Рыбинск. Отец завербовался на строительство водохранилища. Мы жили в поселке вольнопоселенцев. Кругом – лагеря заключенных. Мне было уже семь лет, и родители брали меня на концерты, которые устраивали так называемые вольнохожденцы. Это были знаменитые артисты-заключенные из Москвы, Питера, других городов. В зале же в основном сидели чекистские жены: красивые, плотные, коротко стриженные, а рядом с ними мужья в гимнастерках и синих галифе. Я был в них влюблен, ведь именно они боролись и побеждали многочисленных шпионов, диверсантов и всяких других врагов советского народа. Даже на обложке детского журнала «Мурзилка», я запомнил это на всю жизнь, был изображен народный комиссар Ежов, который «ежовыми» рукавицами душил и искоренял всю эту мразь, всех этих негодяев и предателей.

А в это время шли нескончаемые процессы над изменниками родины и их пособниками. Из репродукторов неслись гневные обличительные речи сознательных рабочих и колхозников, требующих смертной казни врагам трудящихся. В семье, я это почувствовал, поселился страх. Он соседствовал рядом с радостью, любовью, удачами, семейными буднями и праздниками. Неведомая опасность висела над всеми нами постоянно. Я видел из окна нашей квартиры, как приезжали в больших черных автомобилях так любимые мною чекисты, чтобы арестовать очередного «шпиона», который жил в нашем доме и которого все знали.

Шел тридцать седьмой год. И надо же было отцу именно в это время поехать к своему бывшему командиру, маршалу Тухачевскому, на прием. Хотел ли он восстановиться в армии или решал какой-то другой вопрос, не знаю. Однако почти сразу же по его возвращению Тухачевский был объявлен врагом народа, шпионом и предателем. За отцом пришли рано утром. Я проснулся и увидел, что мои любимые чекисты ходят по нашей квартире, роются в шкафах и чемоданах. Вокруг все перевернуто, а отец стоит бледный и все время, словно оправдываясь перед мамой и бабушкой, повторяет, что ни в чем не виноват и ничего плохого не совершал ни сейчас, ни раньше. Он действительно чувствовал себя виноватым, но не перед этими красавцами в гимнастерках и синих галифе, а перед своей семьей, понимая, как тяжело ей придется, если его «посадят» еще раз. Я вцепился в отца и кричал: «Не трогайте моего папу!». Меня оттащили, отца впихнули в «черный ворон», и мы остались одни.

Это был страшный удар для семьи. Дети во дворе перестали со мной играть, хотя вокруг жили хорошие люди. Я и сейчас это буду утверждать. Думаю, что именно страх и непонимание того, что происходит, разделяли людей, делая их врагами. Для своих сверстников я был сыном врага народа, чуждым классовым элементом. Оболваненные пропагандой люди верили в это, не могли не верить. Теперь я ненавидел людей в форме. Правда, были смелые, благородные люди и среди сотрудников НКВД. Один из них, наш сосед, разрешил своему сыну дружить со мной, а однажды шепнул моей матери, что отец жив и здоров, передает привет и надеется на лучшее. Действительно, через семь месяцев его освободили.

В это время сняли с поста злого карлика Ежова вместе с его знаменитыми рукавицами. На отца, видимо, не успели завести дело и выкинули из тюрьмы за ненадобностью. Пришел он домой худой, с выбитыми зубами и нервным тиком – результатом фронтовой контузии, обострившейся в камере. Удивительно, но и после этого отец не озлобился. В семье никто не поносил советскую власть, считая, как и все, что происходит какая-то роковая ошибка. Я не верю тем, кто сегодня говорит, что уже тогда все понимал, от лукавого это. В обществе царила атмосфера влюбленности в свое государство, в свою партию, в великого Сталина. Страна строилась. Появлялись новые заводы, фабрики, железные дороги, рудники, каналы. Правда, основной рабочей силой, причем бесплатной, были заключенные, но кто об этом тогда знал…»

Продолжение следует...

Оставить комментарий

  Подписаться  
Уведомление о