ПАСХА ДЛЯ НАС ПОКИНУВШИХ

Радуница – праздник очень личный. Каждый, кто мог, съездил к последнему пристанищу родных. Поправил могилки, украсил неувядающими цветами. Поговорил с ушедшими. Про себя. Так, согласитесь, сердечно это получается, как никогда почему-то не получалось при их жизни. Суета, глупые обиды, недомолвки, боязнь быть непонятым – все ушло… И стало легче на душе, и будто свет забрезжил в конце тоннеля…

Это место в сосновом лесу не затапливалось даже до мелиорации, когда полешуки еще жили на хуторах-островах, отрезанные от мира большую часть года. Единственную вечно сухую возвышенность один из переселенцев, купивших тут землю, подарил соседним хуторам под кладбище. И себе, получается, подарил. «А ў нагах дзе-та ў бабы Адаркі ляжыць. У яго раней вялікі крэст стаяў, мо, тры метры, ды ўпаў...» – говорят старые люди. Они крест этот помнят хорошо, а где именно могила, точно уже, наверное, никто и показать не сможет. От него, этого креста, фактически началось кладбище во второй половине ХІХ века. Почти все его потомки схоронены рядом: Клименко – фамилия распространенная тут… Это и мой прапрадед.

КРУПКА, ЛАЗНИЩЕ, БЕРЗАВОД

Выходцы из трех этих деревень Лельчицкого района съезжаются сюда в первый четверг после Пасхи. Общий православный праздник тут игнорируют давно. Местный батюшка несколько десятилетий тому назад то ли где-то в книгах вычитал, то ли сам высчитал, что настоящая Пасха мертвых именно на четверг выпадает. «У нас самая правильная Радуница», – убеждены местные, которые уже не помнят аргументов того батюшки. Да и какие нужны теперь аргументы?

Каждый год раньше приходил сюда священник из ближайшей церкви – службу вести да холмы могильные кропить. Только вот в последние два года его что-то не видно. Женщины в избушке-каплице молитвы читают, но могилы со святой водой служитель Бога не обходит. Может, получил указание от церковного начальства «ереси не потакать», а может – по другим, неведомым причинам…

Да ересь ли это? Ехали с Крупки до Мозыря – почти все погосты, что с дороги просматриваются, были украшены к четвергу. Добрая треть белорусов по какому-то старому, внутреннему порядку едет к родным могилкам именно в этот день. И нет смысла ломать белорусов, очень крепкий в устоях народ.

Традиция… Поколения меняются, целые улицы в деревнях вымирают, ограда кладбища переносится все дальше, а выходцы из этих деревень как приезжали на четвертый день после Пасхи, так и приезжают. Аккуратно паркуются на телегах, машинах, микроавтобусах за оградой, здороваются друг с другом, обмениваются новостями. Огребают могилки, стараясь захватить уборкой побольше территории, ведь и под соседними с родным холмиком не чужие люди покоятся.

Чужих тут нет. Все родственники или кумовья, или соседи по улице, или родня родни. Фактически, Радуница тут – настоящий праздник встречи живых с ушедшими. Родных, близких. Смысл праздника не меняется десятки десятков лет.

ГОЛУБЫЕ КРЕСТЫ

«А это что за Клименко?» – «Баба Гануся, ты ня помніш.» – «И это тоже Клименко…» – «Детачка, аграбі і гэту магілку, гэта яе мужык, раней памёр». Это диалог с двоюродной бабкой. Ей еще помнится, кто кому кем приходился, да кто под инициалами на перекладине креста записан. Деревянные кресты стоят довольно долго, но как-то истончаются, и уже через полтора десятка лет бывает невозможно разобрать ни фамилий, ни дат. А еще они уходят в землю. Старые могилы со временем становятся похожими на детские – еле видный холмик, маленький крестик. Наконец крестик над забытым холмиком превращается у основания в труху и падает, врастая в мох, да и сам холмик будто всасывается в землю изнутри. Кладбище немаленькое, места хватает, и эти ковровые пятна мха никто не тревожит. По ним стараются не ходить – негоже топтать могилы, даже если их и не видно.

Самые старые могилы – с деревянными крестами. Те, что датируются серединой ХХ века – с деревянными, но уже крашенными голубой краской. Не ставили тут раньше оград, не делили метры деревни мертвых. Потом появились новые веяния – железные кресты. Голубые. Позже – желтые, светло-зеленые. И только пару десятков лет назад люди стали вбивать в землю столбы заборчиков, вешать таблички с именами, фотографии. А то и вовсе устанавливать гранитные и мраморные памятники. И кладбище будто отяжелело от этой цивилизации, нахмурилось. Взгляд на переход в иной, лучший, простой и светлый мир изменился. Современники вроде и тратятся на мрамор и гранит, материалы, не растворяющиеся в столетиях, и... демонстрируют этим свой страх, желание зацепиться за эту жизнь, оставить хоть такой, но след.

ОБЩИЙ СТОЛ

На прибранных и украшенных цветами могилах оставляются пасхальные куличи, красные яйца, конфеты, свечи. Маленькая дань.

Тут не принято накрывать стол прямо на могилке, хоть рушником холм и покрывают. Вдоль кладбищенской ограды, по периметру, садятся за длинные общие столы родами, деревнями, улицами – где как было принято. Всегда на одни и те же места. Моя мама – из второй Крупки, и за столами ближайшими восседают чинно все соседи и родственники тех, кто жил по соседству, а теперь покоится здесь: Клименки, Пашинские, Ласовские, Алаи, Мишуры, Высоцкие, Терехи. Из корзинок-сумок извлекается снедь. Деревенские достают деревенское, городские – городское. Пьют немного, чаще – вино. Поминают, делятся рассказами о достижениях детей. О прошлом не говорят, только спрашивают друг у друга, а тот – где? А дети его? А где живут? Сосед Леша, наверное, последний молодой мужик, уехавший из Крупки в райцентр, с грустью замечает: почти никого за дальними столами и не узнаю, старые померли, их дети изменились, а внуков не знаю, только если похожи на старых, то можно угадать… Меняется все.

Вот и в Крупке нашей вымерла одна из трех улиц, только два дома там живых остались. И так заросла дорога, будто не было ее вовсе. Ни хат не видно, ни сараев с проваленными крышами, ни заборов – те всегда первыми рушатся под напором времени. А из двух домов, где живут еще, люди ходят по маленькой тропинке, прорубленной в сливовой стене. Почему-то тут так буйно разрослись именно они, одичавшие, странного сорта сизые сливы, стали колючими, цепкими. Заполонили все пространство, бывшее когда-то жилым. Эдакое сливовое царство получилось.

СПОР О ВОСПИТАНИИ

Пока ведутся разговоры за столами, дети собирают с могил конфеты. Первыми заметила двух мальчишек лет восьми, неумытых, боязливых. Тенями шастали, быстро приседали над холмиком, брали что-то, закидывали в пакет. Попыталась догнать, вручить немогильные конфеты. Мальчишки взяли, и, не оборачиваясь, пошли прочь. Удалось только спросить, откуда они. Оказалось, из соседней деревни. Эти, похоже, пришли без родителей. Или родители – алкоголики. Детей на Радуницу собирают, как на настоящий праздник, наряжают, причесывают. Над этими деревенскими мальчонками никто не трудился: как были в замызганных штанах, так и пришли.

Через полчаса заметила – уже с десяток детишек шарят по могилкам. Эти празднично одетые, половина – девочки.

– Откуда такая странность – собирать с могил конфеты? – спрашиваю у родственницы, которая преподает в Буйновичской школе белорусский язык и литературу.

– Да всегда так было, – отвечает. – Только раньше дети пьяниц тут ходили не от хорошей жизни, а сейчас, видишь, дети нормальных людей. И смотри, в пакеты собирают, уже по большому пакету набрали… От бескультурья это. Мы плохо жили, да и то никогда не ходили по могилам. Зазорно было.

– Ну, это же дети… Это для вас – могилы, а для них – место, где лежат конфеты, – пытается кто-то оправдать их, глядя на девочку лет двенадцати с белым бантом на голове, которая по-командирски координирует действия младшей сестры.

– Но эти ж! Пока родители за столами сидят, они устроили тут… Что это вообще за щедрики у мертвых! – возмущается учительница.

А дети, ни на кого не обращая внимания, продолжают заталкивать в пакеты свой «урожай»...

Оставить комментарий