ДОРОГА К ХРАМУ ИГУМЕНЬИ ГАВРИИЛЫ.

Все, что с нами происходит в этом мире, она называет не судьбой, а Промыслом Божьим

Человека всегда привлекала и будет привлекать тайна. И когда, идя по городу, он вдруг натыкается на древние монастырские стены, ему хочется проникнуть за них и узнать, какая жизнь там – вдали от суетной мирской жизни? А монахи и монахини, облачившиеся в черные одежды, зачем они добровольно поддались этому скорбному цвету? Что заставляет человека принять монашество, насколько долог этот путь и тяжел? Для кого этот выбор: для себя, в угоду или назло другим? Об этом наш разговор с настоятельницей Свято-Рождество-Богородичного ставропигиального женского монастыря в Гродно игуменьей Гавриилой (Глуховой).

– Договариваясь о встрече, Вы, матушка, обмолвились, что монастырь нужен всем…
– Конечно же, это вовсе не означает, что я всех мирян призываю за монастырские стены. Но человек хоть однажды должен прийти к монастырю и, как в зеркало, посмотреть на себя. Монастыри нужны всем, здесь свои аура, энергетика, это высшая духовная лечебница. Заглянув в себя, пришедшие очищаются, и у них появляется много вопросов, сориентированных на себя, адресованных душе.

– Пока я знаю, что Вы учились в Жировичах – месте известном и намоленном…
– Но родилась я в Саратове. Отец – военный, мама – учительница русского языка. Если бы все шло своим обычным чередом, то растущая в семье Маша Глухова вскоре бы влилась в ряды молодых строителей коммунизма. Но однажды…

– Однажды Вам было знамение?
– Не мне. Мама, как я уже сказала, была учительницей, и всех грамотных в 50-60-е годы заставляли ездить по деревням, агитировать за прекрасную социалистическую жизнь и против Бога. Вот вышла она однажды из электрички, погрузила книги на санки и пошла по саратовской степи в нужную деревеньку. Началась метель, и почувствовала мама, что утопает в снегу и замерзает. А тут еще волки воют. А в семье нашей издавна покровителем был Николай Чудотворец. И тогда взмолилась она, хотя веры не имела: «Николай Угодник, помоги ради ребенка». И начала она от холода засыпать, как вдруг увидела сани и Старца на них. Села в них, а потом открыла глаза и видит, что уже находится перед клубом. И спросила: «Дедушка, чем тебя отблагодарить?» Смотрит, а его уже нет. И уже потом, когда пришла она немножко в себя, вспомнила мама, что образ Старца напоминает лик старинной семейной иконы Николая Чудотворца, хранящейся в доме. Вот так почти в одночасье мама из ярой атеистки превратилась в фанатичную верующую. И уже после этого продолжала исповедовать бабушкину линию – отдавать нуждающимся последнее.

– Но какова связь между Саратовом и Жировичами?
– Меня возили маленькой в Жировичи до 6 лет. Дело в том, что по дедушкиной линии экономом в Жировичском монастыре был дальний родственник. И мы постоянно отправлялись к нему в гости и подолгу там находились. А потом переехали окончательно, и уже в 1-й класс я пошла здесь. Мама бросила учительство, заочно поступила в Минский институт советской торговли и работала продавцом в магазине.

– Такая близкая связь с монашествующими не могла не отразиться на Вашем воспитании…
– Безусловно, крестик я не снимала даже в школе, что было своего рода вызовом воспитательному процессу. А в то время все монахини из Гродненского монастыря были переведены в Жировичский мужской. Теперь-то я понимаю, что сделано это было с целью опорочить монашество. Но, с другой стороны, таким образом гродненская обитель спасла жировичскую от закрытия. Вот так я и росла на глазах у гродненских монахинь, они были моими подружками, нянями, воспитателями. 60 гродненских монахинь – это мое детство.

– А как же школа?
– В школу ходила, само собой. Училась хорошо, особенно легко давались гуманитарные предметы. Ни о каком монашестве в ту пору я не помышляла, хотела получить мирское образование.

– Но крестик, духовное родство с монахинями, с одной стороны, и школа, полная атеизма, с другой…
– Действительно, все эти противоречия навалились на меня. Я не была ни пионеркой, ни комсомолкой, но – парадокс – из года в год меня выбирали старостой класса. Меня некоторые называли «богомолкой», «монашкой», «чокнутой». Крест срывали, двойки за поведение ставили...

– В той юной жизни, полной парадоксов, были ли какие-то знаковые события?
– Очень хорошо запомнила 1975 год. Может, потому, что была в 10 классе. А приближалась Пасха и, естественно, на каждом уроке звучало: «Чтобы ни одного человека в церкви не было!» Я не могла не пойти в храм, хотя перед входом в обитель учителя стояли в два ряда. Ни один человек не мог пройти незамеченным мимо десятков глаз.

Я взяла тогда солдатскую шинель, повязала платок на глаза и волосы зачесала на лицо, начала хромать для усиления образа нищенки. Так хромым солдатом и прошла.

– Аттестат Вы, как понимаю, получили. А как же обстояли дела с мечтой жить мирской жизнью?
– Да, аттестат я получила с «примерным поведением». И уехала в Ленинград поступать в мединститут. И… не поступила. Теперь-то я понимаю, что экзамены сдавала хорошо, но меня преследовала красная запись на бланке приемной комиссии – «не член ВЛКСМ». Я 5 раз поступала в медицинский, нанимала платных репетиторов и уже знала все, что обязаны знать студентки 2-3 курсов. Но…

– Опять комсомол?
– Да. Моя хозяйка, у которой я жила и которая была заведующей кафедрой этого самого мединститута, перед четвертым моим поступлением сказала: «Маша, перестань испытывать судьбу, вступай в комсомол». 13 апреля 1978 года решилась на это. А ночью у меня заболел живот, и меня срочно положили на операцию. На операционном столе я и «вступила» в комсомол. Господь сохранил меня, чтобы не стала Иудой. И тогда до меня дошло, что это воля Божья, что в жизни каждого человека есть Промысел Божий, что мне монашество было уготовано. А все эти экзамены – это испытание.

– Мне интересно, как молодая красивая девушка проводила в Ленинграде свободное время?
– Поверите или нет, но за 6 лет жизни в этом прекрасном городе в кино я сходила раза два. Но зато обожала балет и классическую музыку. Это любила и моя хозяйка Валентина Дмитриевна, она была великолепным хирургом и великим ценителем искусства. Она была моей спутницей на таких концертах. Вообще, ленинградцы – очень тонкие, одухотворенные люди.

– Неужели Вам не назначали свиданий молодые люди?
– Я часто ходила в Ленинградскую Духовную Академию, и, поверьте, там было столько увлеченных молодых людей – семинаристов, с которыми было интересно проводить свободное время.

– Мысль о служении Богу возникла сама по себе?
– Я все это время задавала себе вопрос: «Почему при таком огромном желании стать врачом, я не могу этого сделать?» И все образумилось, когда пришла эта мысль: «На то нет воли Божьей». И так остро возникло желание служить, как те жировичско-гродненские монахини: без зависти, без гордыни, чисто и всей душой.

– Насколько знаю, матушка, в России на то время ни одного женского монастыря не осталось…
– Это правда. Поэтому отправилась в Ригу к матушке Магдалине. Мне был в то время 21 год. Я отказалась от всего хорошего, что было в Ленинграде, в том числе от постоянной прописки, взяла свои нехитрые вещи и поехала. Знакомые были в шоке.

– Нести послушание было трудно?
– Конечно. Отречься от своей воли, думаете, так просто? Отсечь ее и подчинить игуменье или старшим сестрам? Никакого своего «я»!

– А как попали в Гродно?
– В начале 90-х начали открываться монастыри и в Беларуси. Владыка Филарет предложил понести послушание по возрождению Гродненской обители. Ведь все понимали, что это самый западный форпост православия, первый монастырь, поэтому надо было восстанавливать и возрождать то, что издавна принадлежало церкви. И если здесь на окраине будет порядок, то от этого и в центре будет легче. Здесь, как знаете, был музей атеизма и истории религии. Я помню до сих пор свои ощущения: зашла, пустота, запустение, а вокруг – католические костелы.

С 1992-го по 2004-й шла медленная передача монастырских домов. Все надо было переделывать. Теперь вот и храм расписан, и жилища привели в порядок. А первоначальные недоброжелательные отношения превратились в нормальное братское взаимопонимание.

– Матушка Гавриила, кто сегодня приходит в монастырь?
– Разные люди. Чаще – со скорбями, болями, обидами. И очень редко с благодарностью. Многие думают, что здесь укроются от проблем. Но здесь нельзя укрыться, если нет на это воли. В монастырь не уходят, а приходят.

– Монастыри всегда славились своей помощью и щедростью к нуждающимся…
– Наш монастырь небогат, мы живем на добровольные пожертвования. Но помогаем всем, кто приходит. Кормим, пищу раздаем, одежду, добрым словом утешаем…

– Говорят, Вы очень строгая матушка…
– Строгая? Да, не люблю расхлябанности, и вообще человек я ответственный. А за спиной – школы жизни в Иерусалиме и послушание у митрополита Филарета и митрополита Кирилла. Они научили решать свои проблемы самостоятельно, достойно, корректно и со страхом Божьим. Знаете, и здесь нужно к кому с кнутом, а к кому – с пряником. Но по-прежнему неизменным остается евангельское изречение «если в нас камнем, мы в него должны хлебом».

– Понимаю, что в монастыре свои законы, но, например, Вас могут переводить с одного места на другое?
– Конечно, мы – как солдаты. По благословению церковных священноначальников можем поехать, куда Богу угодно. Но если солдаты присягают Отечеству, то мы – Богу. И если солдат нарушит присягу, его ждет трибунал, нас, присягнувших Богу, ждет духовный трибунал.

– Что Вас больше тревожит в этом мире?
– Все. Но больше всего осознание того, что славянская нация вымирает. Печалюсь, что не каждый идет в храм из благодарности, а когда только тревога – так до Бога. Казалось бы, сегодня нам дана свобода, используй время богоугодно, помни, что религия наших предков – православие. А мы почему-то попадаем под влияние зарубежных деструктивных сект. Тревожусь, что уже и в школах началось растление молодежи, а, значит, и нации. Да разве только это, о многом молюсь…

3
Оставить комментарий

новее старее большинство голосов
Лида

В другой статье писали, что матушка закончила военно-медицинскую академию

Анонимно

не академию, а базовое медучилище №8 г.Ленинграда

Иоанна

Аура, энергетика - это точно слова православной монахини?