В августе 41-го

На Московском кинофестивале победила российская лента. «Свои» - фильм кряжистый, крестьянский, глыбистый, земной, настоящий.
Военный психологический блокбастер «Свои» получил Золотого Святого Георгия, потому что он и вашим, и нашим: и нормальным зрителям, жаждущим захватывающего сюжета, и тем, кто хотел бы видеть в кино что-то большее, чем просто движущиеся картинки. В этой простой и крепкой военной картине голливудского типа современный смысл – не военный, а именно психологический. В жесткой жанровой схеме, в Голливуде обычно дающей полную человеческую поверхностность, у сценариста Валентина Черныха вдруг поместились очень детализированные, очень непростые, негрубые отношения – впервые в советском кино слово «умный» трижды звучит с экрана в положительном контексте.

Режиссер Дмитрий Месхиев снял эту вдруг поумневшую схему ритмично и быстро, практически без тормозов. Оператор Сергей Мачильский добавил ей то, что в Голливуде с его обязательным жизнеподобием вообще было бы неприемлемо - стилизовал изображение с начала до конца под расплывчатую «старость», под «огоньковские» цветные фотографии времен войны. Актеры все свои роли сыграли с видимым удовольствием (Гармаш, Евланов, Хабенский, Михалкова). Ступка просто близок к гениальности. Председатель жюри Алан Паркер выглядел на вручении главного трофея слегка обалдевшим: «Это лучший фильм, который я видел за несколько последних лет. Вы должны гордиться, что у вас есть такие режиссеры». Фильм взял еще две премии 26-го ММКФ - приз за лучшую режиссерскую работу и приз за лучшую мужскую роль. Последний был вручен актеру Богдану Ступке.

Несколько лет назад такой фильм был бы категорически невозможен. Советские поколения десятилетиями жили под сенью патриотической героики. В ее слепящем свете даже суровые окопно-партизанские будни, показанные с реализмом Тарковского или Климова, смотрелись некоей аномалией. Высокие порывы души были условием любой нашей правды, цели нашей победы были раз и навсегда определены, за ними виделись мир во всем мире и счастье человечества. Мессианские замашки страны и народа были аксиоматичны и ясно ощущались даже в самых жестких фильмах о войне.

«Свои» впервые с такой фактурностью показали хаос войны и человеческих душ, попавших в гибельную мясорубку. Они впервые оставили за скобками светлые цели и предстоящее ликование победы, как бы искупавшее все жертвы – «мы за ценой не постоим». Они поднялись над идеологиями.

Открывающий картину эпизод сродни началу фильма «Спасти рядового Райана» - с максимальным реализмом и «эффектом присутствия» воспроизведенный ад вторжения гитлеровцев в какую-то деревню на Псковщине. Режиссер останавливает страшное мгновение: бегущие в панике люди, слепящие взрывы, фейерверк молочных брызг из кринки, летящие обрывки человеческих тел; нам подробно и жестоко покажут, как танковая гусеница впечатывает солдатскую голову в дорожную грязь. «Графичность» эпизода нужна для того, чтобы зритель сполна ощутил эту обстановку тотального безумия, где больше нет ни света впереди, ни веры, ни долга, ни мужества, ни отечества в опасности - все вытеснено чисто животным инстинктом самосохранения. Этот инстинкт заставит троих солдат в панике сбросить гимнастерки и натянуть подвернувшееся под руку гражданское.

Эпизод второй – и вторая трансформация: они теперь в длинной череде пленных, плетутся в неизвестность под дулами полицаев. Но вспоминают солдатскую сноровку и сбегают. Деревенский лох Блинов - снайпер, еврей Лившиц - политрук, и третий, чекист, взрывной и истеричный, от которого можно ждать чего угодно. Теперь они беглые, они преступники для обеих сторон, для них уже нет ни своих, ни чужих.

Третий эпизод затянется на всю картину, и в нем эти базовые понятия «своих» и «чужих», основа всего нашего равновесия и миропонимания, будут постоянно смешиваться, меняться местами, подвергаться сомнению и вывертываться наизнанку. Трое беглых находят непрочный приют в деревне Блиново, откуда родом снайпер Блинов, в сарае его кряжистого бати. Батя уже давно поменял своих на чужих: он раскулаченный, на советскую власть обижен, он теперь у «культурной нации немцев» староста. Укрыв беглых, он рискует головой.

Новая власть правится руками русских. Сами немцы даны именно как «культурная нация»: о чем-то почти светски беседуют культурные персонажи в фуражках – античные профили, арийские носы и уши, умные глаза, любопытство туристов в тундре. Они запустили у аборигенов машину самоуправления – и та исправно крутится. Русский староста, русский полицмейстер. Федор Бондарчук в роли полицмейстера великолепно передает это состояние между своими и чужими – состояние ничейности. Когда только сам за себя. Когда любое дело заранее постыло, а опьяняет, зажигает глаз только сознание своей власти. Пусть временной – но что на этой земле постоянно!

Все два часа картины – броуновское движение судеб и позиций, где ничто не прочно, и все может мгновенно стать своей противоположностью: враг – союзником, твой соратник – твоим убийцей. Все это отлично понимают и инстинктивно тянутся к настоящему и прочному. Этот инстинкт и заставит батю-старосту, вразрез со всем своим новым положением, в конце концов благословить сына: иди родину защищать. Никаких идей, никакой политики. Но нельзя долго быть ничейным. Это разрушает душу и делает человека зверем.

О звере не раз напомнят жестокие сцены убийств. Их несколько, и каждый раз убийство – полицейского пса или пары немцев на мотоцикле – подано как раж, истерика, когда нельзя остановиться, и превратившийся в зверя человек все молотит уже бездыханное тело, крича и плача от ужаса.

До звериного инстинкта опущена и тема любви. Война - не лучшее место для прогулок под луной, но все изголодались по чужому телу, великая сила Желания движет многими эпизодами картины. Отбывая нужду, каждый понимает, что простое утоление жажды не утолит потребности в высоком и нежном, что все выходит не по-людски, и даже «простое бабье счастье» тут невозможно.

Автор сценария драматург Валентин Черных («Москва слезам не верит») говорит, что этот фильм, в сущности, – воспоминания его детства: «Герой Богдана Ступки – это мой дед. Тоже раскулаченный кулак, затаивший на советскую власть обиду. Что не помешало воспитать меня нормальным советским человеком с абсолютно советским сознанием. Действие фильма происходит в местах, где жил мой дед, – на Псковщине, и названия деревень, которые звучат в фильме, – реальны». Чертова смесь идеологий и предрассудков, высоких идей и катастрофических воплощений, героизма и страха, романтизма и самого шкурного практицизма – это и есть наша земля, эпоха, история. И кино, вторгнувшись в темную подкорку времени, еще не вполне сообразило, что это – открытие.

Наше

Запрещенный в Беларуси фильм «Оккупация. Мистерии» был показан на 26-м Московском кинофестивале через день после «Своих» Дмитрия Месхиева и составил с ним очевидную пару не только по теме, но и по внутреннему посылу. Кровные связи в момент катастрофы, когда каждый свой может оказаться чужим, - эта ситуация общая для фильмов и именитого российского, и молодого белорусского режиссеров. «Оккупация. Мистерии» - картина, состоящая из трех новелл и движущаяся от конца к началу, - вызвала скандал в родной Беларуси нестандартным взглядом на партизанское прошлое, что, естественно, подогрело интерес к ней на ММКФ.

Край, где партизаны и полицаи равно коварны и жестоки, где человек воюет не столько за «родину», сколько за личную свободу и собственные представления о достоинстве, где все связаны со всеми кровными узами. В конечном итоге нет своих и чужих. Вся война - это глобальная территория отчуждения.

Как сложится сейчас судьба запрещенного в Беларуси режиссера, неизвестно. Можно, впрочем, предположить, что после призов европейских кинофестивалей и показа фильма на ММКФ его ждут предложения и вне родной страны. Кудиненко умеет рассказывать на общедоступном международном киноязыке национальные по духу и колориту истории.

Оставить комментарий